— Ты не псих.

— Ты сама говорила, что меня надо лечить электрошоком.

— Нет.

— Врешь.

— Я сказала, что кто-то другой так сказал.

— Кто?

— Не важно.

— Кто?!

— Доктор.

— А, ты, значит, ходишь по врачам советоваться насчет меня!

— Нет, я случайно познакомилась с ним у Брайана.

— И сказала: «Мой муж — псих, я хочу упрятать его в дурдом».

— Перестань кривляться.

— Это ты заставляешь меня кривляться. Я твоя марионетка, ты меня низводишь до безмозглой марионетки и прячешь в карман. Ты такая железная, холодная, никакой в тебе ни душевности, ни нежности, ни пощады. Если б я женился на милой, доброй женщине, я был бы совсем другим человеком. О, как все черно, как беспросветно. Почему ты от меня не уходишь?

— Не хочу.

— А то люди увидят, что и ты не ангел! Ты меня не любишь, верно? Ты меня терпеть не можешь, ненавидишь, вот в эту самую минуту. Признайся уж.

— Не сказала бы.

— Ага, значит, это на самом деле правда, только не скажешь, что ж ты тогда признаешься мне в любви, ханжа проклятая?

— Ничего подобного, я сказала совсем другое.

— «Ничего подобного, я сказала совсем другое»! Ты что, свихнулась?

— Я могу сказать, что я тебя ненавижу, но это будет неправда. Я думаю, что говорю.

— Ты думаешь, что говоришь! Наш брак — сумасшедший дом. Зачем ты вообще за меня вышла? Все были поражены. Твой отец чуть не рехнулся. Так зачем ты…

— Ох, какая разница.

— «Какая разница». Ты всегда это говоришь. Я буду умирать, ты опять это скажешь. Ты пиявка, вошь, паразит-кровосос. Ты как комар, как блоха, сосешь мою кровь, чтобы жить. Высосешь меня досуха, прислонишь к стенке и будешь всем говорить: «Вот мой муж, бедненький Джордж!»

— Ты же сам в это не веришь, зачем ты все это говоришь?

— Верю. Ты думаешь, сколько б я ни орал, все равно я в тебе нуждаюсь, и стоит мне перестать орать, ты тут же решаешь, что у нас все безоблачно.

— Да.

— Ты все врешь, это неправда, это тебе кажется. Господи, если б я только мог засунуть эти слова тебе в глотку, прикончить тебя. Такое можно сказать, только если ненавидишь кого-нибудь всеми фибрами души, понимаешь ты или нет?

— Врешь. Нет у тебя никакой ненависти ко мне!

— Тебя дьявол послал, чтоб меня мучить. Что б тебе не уйти, пока я тебя не убил? Неужели ты не можешь проявить человеколюбие и не дожидаться, чтоб тебя убили? Но нет, о нет, ты не уйдешь, ты никогда не уйдешь, ты хочешь, чтоб люди смотрели на тебя и говорили: «Вот многострадальная Стелла, добродетельная жена!»

— Не надо так вести машину, ты ее изуродуешь.

— Машину тебе жалко, а меня?

— Жаль, что я не могу тебе помочь.

— Лучше себе помоги. Ты еще пожалеешь…

— Ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю и забочусь о тебе.

— Ах, какая формулировка, какой тон. Тебе надо бы брать уроки женственности.

— Как мне еще формулировать, когда ты так себя ведешь?

— Неужели ты совсем бесчувственная?

— Сейчас да. Я отключила все чувства. Иначе бы заорала.

— Можешь орать, мне это нравится.

— Достаточно и один раз крикнуть.

— Ну признайся, что ненавидишь меня?

— Если я скажу, что ненавижу, это будет конец, в мире больше не будет никакого смысла, одна сплошная тьма…

— Если ты это скажешь, это станет правдой? Значит, это уже правда…

— Нет-нет…

— Давай, навлекай тьму! Она и так меня поглотила. Господи, ты же мне всю душу вымотала!

— Ну так не разговаривай. Попробуй помолчать немного, попридержи свою мерзость в себе. У других получается, может, и у тебя получится?

— Ты-то уж точно свою мерзость держишь в себе, но она все равно воняет, гниет и воняет. Ты кислая, мерзкая, вся прогнившая.

— Заткнись, чтоб тебя!

— Что ты сказала?

— Неважно.

— Что ты сказала?!

— Ты сумасшедший. Ты сходишь с ума от страха, потому что этот человек должен приехать.

— Что?!

— Ты сходишь с ума от страха, потому что Розанов должен приехать.

— Ты… стерва… ты…

Джордж двинул рукой вбок, попав ей по скуле тыльной стороной ладони.