В последнее время в душе у Стеллы пробилась новая, ядовитая поросль: ревность. Конечно, Стелла знала уже много лет, что Джордж «ходит» к Диане Седлей: некая доброжелательница потрудилась известить Стеллу, что Джордж снял этой шлюшке квартиру, чтобы пользоваться ею единолично. У Стеллы еще остались какие-то крупицы изначального уважения к Джорджу, и она практически игнорировала это сообщение. Она знала, как низко он может пасть, но падать можно очень по-разному, со вкусом и без. Она понимала, что Джордж гордый человек, даже в своем роде разборчивый, и с этим у нее связывалось представление о том, как высоко, несмотря ни на что, он ставит жену. (Кое-кто догадывался об этих идеях Стеллы и считал их полнейшей глупостью.) Стелла чувствовала, что они с Джорджем были по-прежнему выше этого, за пределами всего, что Джордж мог делать с проституткой. Но теперь — возможно, в результате физической встряски и слабости — это прекраснодушное неведение пошатнулось. Стелла начала, как обычная примитивная женщина, воображать себе Джорджа с другой. «Но это путь к безумью» [36] , вызывающий неблагородное омерзение по отношению к мужу, чего Стелла до сих пор себе не позволяла. Ощутив эту ядовитую боль, она ослабела — той слабостью, что заставила ее сдаться Габриэль, чтобы оказаться в безопасности, чтобы о ней позаботились; слабостью, которая порой подталкивала ее взять такси в Хитроу и билет до Токио. Она представила себе мудрое, умное, доброе, любящее лицо отца и почувствовала, как проклятые непослушные слезы опять застилают глаза.

— Я так хорошо прибрала для тебя комнату, — говорила Габриель, — и мы тебе добудем какие угодно книги, правда, Брайан? Ты не стесняйся, будь как дома, вообще не обращай на нас внимания. Ты знаешь, тебе нужен отдых, я думаю, тебе стоит немного отлежаться, ты будешь лежать, а мы будем тебя обслуживать. Правда, милый, ей стоит отлежаться?

— Нет, конечно, — улыбаясь, сказал Брайан.

Стелла, которая жаждала побыть лежачей больной, чтобы ее никто не трогал, проспать неделю, отозвалась эхом:

— Нет, конечно.

В дверь постучали, и отец Бернард, проникший в дом через кухню, всунул голову в комнату.

— Здравствуйте, можно к вам?

— О, смотри, святой отец пришел тебя навестить! — воскликнула Габриель.

«О боже!» — выдохнул Брайан, состроив гримасу Стелле, которая, как он думал, разделяла его отношение к «жуткому попу».

— До меня дошли слухи, что вы здесь, — сказал отец Бернард, обращаясь к Стелле, — Здравствуй, Руби.

— А что, уже все знают? — спросила Стелла, — Неужели в Купальнях уже судачат?

— Мне сказала миссис Осмор, — ответил отец Бернард, улыбаясь своей очаровательной улыбкой.

На самом деле ему сказала Габриель по телефону, но он решил, что тактичней будет это скрыть.

— А она откуда знает? — строго спросил Брайан. — Еще, чего доброго, начнут таскаться люди, беспокоить Стеллу.

— Я тут принес кое-что, — сказал отец Бернард, протягивая длинный узкий газетный сверток, где оказалось полдюжины нарциссов — шесть не раскрывшихся, совершенно прямых, зеленых, холодных палочек.

Стелла поблагодарила его, прибавив:

— Но я же не инвалид.

— Я поставлю в воду, — сказала Габриель, — Какие миленькие, они скоро распустятся.

Она суетливо убежала с цветами.

Стелла не то чтобы не любила священника. Возможно, он был бы интересным собеседником, но она не доверяла ему и потому избегала. Ее слегка раздражало то, что он выкрест. Она чувствовала в нем желание увидеть ослабление сильных, унижение возвышаемых и уловить этих пострадавших в свои духовные сети. За эту склонность Брайан считал священника вампиром. Стелле стало нехорошо от мысли, что отец Бернард, может быть, хочет ей «помочь» и что Габриель, возможно, позвала его именно за этим.

Отец Бернард мягко и пытливо взглянул на Стеллу светло-карими глазами и пригладил свои красивые темные девичьи локоны. Он прекрасно понимал, как она к нему относится. Его визит, продиктованный любопытством, был также в какой-то степени и пастырским. Он допускал, что когда-нибудь пригодится этой незаурядной женщине. Он знал, что рискует показаться лезущим в чужие дела идиотом, и был готов рискнуть. Он считал, что бездействие чаще оказывается ошибкой, чем слишком активное действие.

— Я знаю, — ответил он на реплику Стеллы. — Я просто так зашел, на вас посмотреть и себя показать, как в больнице. Я тоже живу на свете. И кошка имеет право смотреть на короля.

— Это еще что значит? — спросил Брайан, играя на руку священнику.

Стелла засмеялась и ответила улыбкой на улыбку.

Священник не злоупотребил полученным преимуществом. Он бесшумно щелкнул пальцами и сказал Брайану:

— Я слыхал, профессор Розанов прибыл.

— Да неужели? — отозвался Брайан, — Гип-гип-ура.

— Джордж будет рад, — сказала Габриель, которая только что вернулась, — Правда?

— В восторге, — сказала Стелла.

— Я поставила цветы к тебе в комнату, — сказала Габриель Стелле.

— Он надолго приехал?

— Не думаю, — быстро ответила Габриель, не успел Брайан и рта раскрыть.

— Кто-то сказал, что он надолго…

Где-то залаял Зед. Потом дверь распахнулась и вошел Том Маккефри. Вбежал Зед, вбежал Адам.

— Ой, Том! — закричала Габриель.

Том, налетев у входа на Руби, вскричал: «Руби!» и поцеловал ее. Габриель поцеловала Тома. Брайан похлопал его по плечу. Адам повис у него на куртке. Том сказал: «Здравствуйте, святой отец», подобрал Зеда и попытался запихать его в карман. Стелла наблюдала эту семейную сценку с ненавистью и тошнотным отчаянием.