Говорить, вернее, кричать, она стала от двери:

— Ты кого же это, батюшка, отпеваешь, али тебе повылазило?

— Как кого, раба Божия Василия, Царство ему Небесное.

Женщина перешла на еще более высокий тон, больше напоминающий визг:

— Василия? Какого Василия? Это Колька мой. А мужик ейный в морге лежит.

— Как в морге? — тут я окончательно растерялся. — Они же вчера еще забрали своего?

— Своего? — завопила большая вдова. — Это этот-то ее?

Тут вбежавшая стала выискивать хозяйку дома. Та стояла с горящей свечой на противоположной от меня стороне, у изголовья гроба, и с ужасом взирала на незванную гостью, внезапно заломившую руки и завопившую:

— Коленька, как же тебя от дома-то своего забрали?!.. И что же это такое делается-то?!.. Куда же ее глаза смотрели!.. Что же они, ироды, натворили…

Потом, вдруг резко сменив тон на угрожающий, она кинулась к хозяйке дома:

— Брось свечку палить по мужику моему!..

Гостья с воплем выбила свечу из руки хозяйки, стремясь вцепиться той в волосы, но вмешались стоявшие рядом родственники.

«Здесь ведь милиционер был!», — подумалось мне, и я бросился искать того, кто, по моему мнению, может разрешить эту жуткую драму. Страж порядка стоял, упершись спиной в только что побеленную стену, весь в мелу и растерянный более, чем хозяйка.

— Ты чего стоишь?! — раздраженным полушепотом завозмущался я. — Тут сейчас еще кого-то отпевать будем, а ты стоишь.

— Бать, да я покойников боюсь, — тихонько ответствовал потенциальный умиротворитель.

Крик начал перерастать в ор. Внезапно я осознал, что остановить все это, кроме меня, некому. Слава Богу, покойников я не боялся, хотя вид растрепанной и злой «большой вдовы» немного смущал.

— Тихо, матушки! — как можно строже возопил я.

Удивительно, но все сразу замолчали и уставились в мою сторону.

— Тихо! — еще раз, уже для успокоения себя, повторил я и обратился к «большой вдове»: — Вас как зовут?

— Настя.

— Анастасия, значит, ну, вот, и слава Богу. Так ты говоришь, что твоего мужа забрали, а своего оставили?

— А ты что, не видишь, что это чужой мужик? — зло крикнула Анастасия.

— Ну, я всех на приходе не знаю, село не маленькое, а орать не надо. Когда он у вас умер?

— Позавчера. От сердца.

Я обратился к хозяйке, указывая на покойника:

— Это чей?

— Мий.

— Что, Василий?

— Ну да.

— Какой твой, — вновь заревела Анастасия. — Ты что говоришь?!.. Ты куда смотришь?!..

Затем Настя выдала аргумент, который оказался решающим:

— Да я ж ему недавно только зубаньки вставила.

С этими словами она бросилась к покойному и оттянула тому губу. Точно, весь нижний ряд — вставные, из желтого металла, зубы.

Во время всего скандала у меня в руке оставался крест, ведь, когда появилась новая претендентка на усопшего, отпевание уже шло к завершению. Этим крестом я буквально отодвинул бушующую Анастасию от гроба, и опять громко, чтобы улеглись страсти, обратился к хозяйке:

— Ты точно знаешь, что это твой мужик?

Та молчала.

— Ты сколько с ним прожила?

— Двадцать пять рокив.

— Ну? Так что, ошиблась?

— Нэ знаю. Плачу над ным всю нич, чого вин зминывся.

Что говорить дальше, я не знал, и растерянно смотрел на окружающих. Лишь одна мысль вертелась в голове: «Ну, а вы все: родственники, соседи, друзья, знакомые, где были?! Ведь уже сутки прошли, как чужого человека забрали из морга, и никто ни полслова!».

Но я ничего этого не сказал. Только потребовал у прилепившегося белой спиной к стенке милиционера:

— Сержант, давай-ка езжай за вторым. Вези сюда.

Попросил всех выйти из дома на улицу, а сам уселся цербером на верхней ступеньке и больше часа просидел, облаченный в рясу и фелонь, с крестом в руке, показывая, кто здесь главный.

Во дворе было тихо. Пришедшие на похороны разбились группками и переговаривались вполголоса. Приезжую вдову, Анастасию, мои бабушки вывели за ворота и там сочувственно ахали и охали, выслушивая ее не прерывающиеся ни на минуту жалобы и стенания, а хозяйка ушла в сад с родственниками и детьми.

Привезли второго. Поставили во дворе. Открыли.

— Васенька! — закричала хозяйка и бросилась к новопривезенному новопреставленному. Все прояснилось.

Отпевал заново. Во дворе. Обоих.

Отпевал и, прости, Господи, все время думал: «Ну, ладно, сердечники, темные лица, один диагноз, почти в одно и тоже время умерли! Но прожить вместе 25 лет, нарожать детей и не узнать!..» Это мне было не понятно.

И еще была одна неясность, которая не дает мне покоя до сих пор: один был короче другого сантиметров на 25, если не больше. Или она его в лежачем положении не видела?