Пусто.

Поземка по пустым дворам бродит, ведро дырявое по улице гоняет. Грустно кругом. Удручающе.

На похоронах несколько бабушек, пара дедов да родственников немного. Рядом с гробом сестра покойницы на палочку оперлась и горюет потихоньку. К концу заупокойной службы вдруг начала возмущаться, что Бог несправедлив.

Спрашиваю у нее, мол, зачем Бога винишь да ругаешь? Она в ответ:

— Младшую, Евдоху, вот прибрал, а меня, старшую сестру, оставил. Несправедливый Бог! О чем Он там думает?

Посмотрел я на бабулю сокрушенно. Вздохнул. А что сказать-то, если и сказать нечего?

А рядом с гробом крест кладбищенский стоял, а на нем года жизни усопшей выжжены: 1913–2008. Сколько лет старшей, Марии, не спрашивал. Расчувствовался. Иконку ей благословил и попросил до Красной горки не помирать. Мол, дело у меня к ней есть…

Обещалась.

Мой городской храм-часовня нынче стоит в «маршруте» городских свадебных кортежей. Практически ни одна пара не пропускает, но заезжает лишь свечи поставить да запечатлеть себя на фото и видео — на фоне куполов и икон.

Недавно поинтересовался у молодоженов:

— Почему не венчаетесь?

Ответили, что тогда разводиться будет нельзя.

Еще не жили, а уже разводятся. Как же можно создавать семью, подразумевая возможный развод?

А, между тем, давеча я разговаривал с одним молодым человеком, приведенным мамой с диагнозом: «Его у меня сглазили». Из беседы выяснилось, что парень недавно развелся.

Спрашиваю:

— Наверное, после семейных проблем с Вами эти странности случаться начали?

— Да не было никаких проблем, — отвечает «заколдованный», — разбежались, да и все. Не подходим мы друг другу.

Ни сожаления, ни горести. Просто «разбежались»…

Рядом с мамашей, приведшей сыночка «снять сглаз» — ребенок годиков трех-четырех, девчушка в шубке. Глазками хлопает, на свечи горящие смотрит.

— Кто это? — спрашиваю.

— Да дочку у бывшей на пару дней взял.

Понятно: результат того, что они «не подходят». Пока ничего не понимающий, но уже несчастный.

Вечером тихонько к храму приходит старичок. Слышно только его палочку, стукающую об асфальт.

Обычно старики дышат с хрипотцой или прерывисто, а этот как будто и не дышит вовсе. Он становится у двери и внимательно наблюдает за всеми, кто заходит в храм.

Некоторые думают, что ему нужна милостыня и подают. Он не берет. Улыбаясь, отодвигает дающую руку и просит:

— За Сережку помолитесь.

Я несколько раз спрашивал, кто таков этот «Сережка» и как его поминать: «во здравие» или …

Молчит старик. Только сильней мокреют глаза, что-то шепчут губы и дрожат редкие волосики на старческой голове…

Так и молюсь: «Господи, помяни раба Твоего Сергия».

«Я его разлюбила» или «Я ее больше не люблю». Знакомо? Так вот: значит, и не любила (или не любил) никогда. Не было любви. Потому что: Любовь долготерпит, милосердствует, … не ищет своего… (1 Кор. 13:4,5).

На венчании не спрашивают: «любите ли Вы друг друга?», а только: «желаешь ли ты» супружества? То есть любви у молодоженов друг ко другу пока нет, не должно быть — она лишь ожидается!

Лет так этак через двадцать-тридцать.

В аккурат к старости.

Отпевание. Старушке-покойнице за восемьдесят.

Бабушки своим распевом мне петь не позволяют. Только прошения с возгласами и успеваю вставлять…

Смиряюсь, и вместо молитвы, чем я должен усиленно заниматься, смотрю на красивую осень в окошке, на собаку, спящую вместе с котом у будки под теплым недолгим солнечным лучиком, и на двух мужиков у угольника, которые, не дождавшись поминок, оприходывают «маленькую».

В реальность возвращает «новояз» в чине погребения, высоким старушечьим голосом выводимый: «Ой-же-ой, на кого же подружечка моя, ты меня оставила…» Ошарашенно смотрю на бабуль и, дождавшись окончания причитания, спрашиваю:

— Жалко Ганну-то?

— Ой, жалко, отец Лександр, ой, жалко!..

Дальше пою ирмосы сам. Во избежание…

А бабулька действительно хорошей была. Анной звали, по-местному — Ганной.