Потом дорога поднималась вверх, огибая грустное кладбище с православными крестами и бедными памятниками над заросшими травой могильными холмиками, скромно расположившееся среди стройных розовых сосен.

Папа бодро вышагивал, иногда словно бы совсем забывая о нас, но вдруг вспоминал, брал за руки, и мы шли дальше.

Можно только лишь догадываться, зачем он гулял с нами. Он считал, что должен уделять время воспитанию детей - своего родного сына и своего племянника, тем более, что здесь жизненная необходимость и душевная потребность сливались воедино.

Мы с волнением прислушивались к паровозным гудкам и были счастливы, если успевали дойти до насыпи к тому моменту, когда приближался железнодорожный состав - или длинный, с теплушками, или с платформами, на которых ехали танки, или такой же длинный, бесконечный, состоящий из цистерн с нефтью, или пассажирский в несколько зеленых вагонов...

Отец внимательно, прищурив глаза, смотрел на проплывающий состав, его лицо было сосредоточенно, и хотя его рука крепко сжимала мою руку, я чувствовал, что он далек от нас.

Теперь-то я понимаю, чем объяснялась задумчивость отца, его отрешенность.

Он сочинял стихи.

Читая сейчас те, Переделкинские, стихи отца, я отчетливо вспоминаю то далекое время во всех подробностях (люди, предметы, растения) и конечно же так же отчетливо в душе возрождаются чувства и ощущения, которыми она - душа - жила в те дни.

А дни становились короче, листва на деревьях пожухла, облетела, по небу летели серые тучи, птицы собирались в огромные, в полнеба стаи - впереди была зима бесконечно длинная, как медленный, смертельно уставший товарняк.

Посреди переделкинского колхозного поля одиноко и грозно стояла пушка с длинным, задранным в небо стволом - зенитное орудие для борьбы с немецкой авиацией.

Как-то среди зимы папа повел нас с Левкой к этой зенитке.

Городок писателей был завален снегом, дороги не расчищались и их обозначали неровные глубокие колеи, через которые мы с Левкой плотно укутанные, в валенках и зимних шапках с завязанными под подбородками ушами с трудом перелезали.

Через поле к зенитке мы двигались по снежному насту - никакой тропинки, естественно, не было.

Папа решительно шагал впереди, а уж мы кое-как, пыхтя и потея в жарких одеждах, еле поспевали за ним.

Чем ближе мы подходили к страшному орудию, тем тревожнее становилось на душе.

А вдруг налетит вражеский самолет, немец-летчик увидит посреди огромного снежного поля трех советских людей, спикирует на них и бросит бомбу!

А зенитка не успеет или промажет!

Левка по молодости лет не беспокоился о своей судьбе.

Впрочем, усталость превратила серый зимний денек, который в начале путешествия казался довольно скучным, неуютным, в нечто праздничное, волнующее, и очень хотелось скорее, не взирая на смертельную опасность, подойти к орудию и хорошенько рассмотреть его.

А заодно и дух перевести.

Вблизи все оказалось совсем унылым и неинтересным.

Зенитка была не настоящая, а кое-как сколоченная из досок и фанерок. Длинный и грозный ствол был ничем иным, как кривоватым потрескавшимся бревном, еле-еле вымазанным серой краской.

Разумеется, никаких артиллеристов возле нее не было.

И все же какая-то тревога ощущалась.

– Папа, а что будет, если он прилетит?
– на всякий случай спросил я.

Папа засмеялся и ответил:

– Он уже не прилетит. Ему не до этого.

Знал ли отец, что зенитка не настоящая? Наверное, знал, - но ему, бывшему артиллеристу, все-таки было интересно посмотреть на нее.

Много лет спустя, когда судьба свела его с директором Большого театра Муромцевым, племянником жены Бунина, Веры Николаевны, отец узнал, что эту ложную батарею специально соорудили на переделкинском поле, чтобы отпугивать немецкие самолеты, и эта ложная батарея была в ведении именно Муромцева, артиллерийского офицера, часть которого располагалась неподалеку, в лесу за речкой, в поселке, который после войны разросся и стал называться генеральским.

Бунин, Вера Николаевна, ее племянник, Переделкино, война...

Все было насыщено историей, каким-то чудесным образом связанной с папиной судьбой.

Отец рассказывал мне о Переделкине, о том, в частности, как у Горького и Сталина возникла идея создания здесь городка писателей.

Но насколько я мог понять, эта часть истории поселка отца не очень-то увлекала.

Его интересовала старинная усадьба помещика-славянофила Самарина, где в барском доме частенько гостили знаменитые российские литераторы - Аксаков, Гоголь и другие.