Шрифт:
Но… тут случилось что-то непонятное… кто-то крикнул, кто-то свистнул, трамвай остановился, и молодцеватый полицейский вежливо отнесся ко мне:
– С вас четыре кроны.
– Так я их кондуктору уплачу, – бодро возразил я.
– Нет, мне. Штраф. Нельзя вскакивать на ходу.
– А у нас в России…
– Вот вы в России и скачите.
Дальше мы пошли пешком.
– Записать? – спросил притихший импресарио.
– Насчет чего?..
– А вот насчет скакания. Когда в Россию вернемся, чтоб ввести.
– Гм… запишите, пожалуй, только помельче… А вот на углу русские газеты. Купите. Интересно, как поживает Ленин.
Мы развернули газеты и уткнулись в них носом с таким интересом, будто о болезни родного отца читали.
– Жив еще!
– Жив, но уже, как говорится, ни папа, ни мама не скажет.
Сзади кто-то деликатно тронул меня за плечо. Я оглянулся.
– Пожалуйте четыре кроны штрафа, – сказал полицейский.
– За что?!
– На улице читать запрещено.
– Да я и не читал.
– А что ж вы делали?
– Жарко, я хотел лицо утереть газетой. Знаете, при нашем беженском положении, когда нет носовых платков…
– Утираться газетой, на которой свежая краска! Тогда я вас оштрафую за нечистоплотность.
Я разозлился.
– Попробуйте! У меня родной дядя – Масарик.
– Не завидую ему, что он имеет таких родственников.
– Ну и насчет полиции ему тоже не повезло.
– Объяснитесь.
– Послушайте, вы меня лучше не задерживайте. Я спешу на завтрак к Бенешу и, если опоздаю…
– Ничего. Вы ему покажете квитанцию в уплате штрафа…
– Это вот такая квитанция? Могу я прочесть, что вы в ней написали?
– Можете!
Я ехидно улыбнулся:
– Да, как же я могу читать ее, когда вы сами говорите, что на улице читать запрещено.
Крупные капли пота выступили на честном полицейском лбу.
– Тогда пожалуйте за мной в участок – там в закрытом помещении и прочтете.
– Не беспокойтесь. Нате ваши четыре кроны. Кланяйтесь вашему начальнику полиции и скажите, что между нами все кончено…
Мне недавно говорили, что пражская полиция отличается гениальным искусством открывать преступления и находить преступников. Мне говорили, что за все время существования полиции только одно преступление осталось не открытым и не наказанным.
Теперь прибавилось еще другое преступление – не открытое и не наказанное: когда мы зашли за угол, я все-таки, озираясь по сторонам, дочитал газету на улице.
Омраченный импресарио спросил меня:
– Это записать? Насчет чтения на улице?
– Не надо, – угрюмо сказал я. – Незачем портить записную книжку.
Р. S. Если орган, в котором будет напечатан этот фельетон, опубликует мое второе преступление с газетой и полиция явится ко мне за штрафом – я запишу этот штраф на счет редакции. Записать?
Чехи
Нет на свете человека деликатнее и воспитаннее чеха…
Он ласков. Он заботлив. Он внимателен. Невозмутим. Всегда прекрасное расположение духа. Исключительно любит нас, русских.
Я никогда не видел, чтобы чех в обществе вышел из себя. А для меня нет ничего приятнее, как взвалить на свои плечи самую трудную задачу в мире… Поэтому я решил вывести чеха из себя…
Трое чехов и я – мы сидели в углу ресторана и дружелюбно попивали пиво.
Я подстерег паузу, обвел компанию хитрыми глазами и неожиданно сказал:
– Мне ваше правительство не нравится.
Будь я на месте чеха – я бы съязвил: «Зато у вас, у русских, хорошее правительство!» Вместо этого чех кротко возразил:
– Видите ли, у нас правительство еще молодое. В будущем оно сделается старше, опытнее и, вероятно, не будет делать тех ошибок, которые вы имеете в виду.
– И Прага мне ваша не нравится, – сказал я, втайне приготовив руку для защиты на случай удара по голове со стороны соседа.
– А мне кажется – город красивый, – деликатно возразил мой сосед.
– Что толку, что красивый! Трубочист! Если трубочист, покрытый сажей, будет Аполлоном Бельведерским – все равно сквозь слой сажи красоты не видно.