Допивая вторую кружку, я поворачиваюсь к нашей жертве и спрашиваю:

– И о чем же ты пришел говорить, камикадзе?

Мальчишка хмурится и, сложив губы трубочкой, всасывает чай. Натуральный беспризорник…

– Ну, как хочешь.

– Про метро.

Хайо закатывает глаза и тихо стонет. У меня тоже пропадает аппетит.

– Что с метро?

– Нужно чистить синюю ветку. Всю, повдоль.

– Ай, спасибо, хорошо, положите на комод… – напевает Лаан, усмехаясь. Нос у него уже пришел в совершенно нормальный вид – напрасно я думала, что сломан. На этом медведе все заживает, как на… допустим, на собаке.

– Хорошо, скоро займемся.

– Какое скоро? – заводится с пол-оборота ребенок. – Вы туда спуститесь, б… блин!

– Горелый.

– Что?! – Тенник поворачивается ко мне, в желтых глазах совершенно человеческого разреза, но без белков, пульсируют кошачьи зрачки.

– Блин, говорю, горелый. А также кочерга. Ядреная. Мы тебя услышали. Тебя кто послал, староста нижних?

Тенник аж давится вафлей от моей проницательности. Интересно, где достали такого молоденького мальчишку. И зачем. И с какой поры нижние вот так вот по-простому отправляют к нам курьеров с ценными указаниями. И кого звать на зачистку, дело грязное, муторное и неблагодарное. Много интересного принес малолетний когтистый тенник. Или я как-то проснулась в неполной памяти?

– Вот что, любитель блинов. Допивай чай и отправляйся к своим, скажи – все сделаем. На Альдо обиду не заковыривай. Он, конечно, сволочь – но он ветку чистить и будет, сам знаешь.

– Мне велели с вами пойти.

– Зачем? – Брови Хайо ползут вверх, скрываются под челкой, там и остаются. У него вообще очень выразительная физиономия, и рожи он строит мастерски. Сейчас на его лице написано горькое сожаление о том, что Хайо не позволил белобрысому обидеть тенника так, что тот смылся бы. Тенник, разумеется. Альдо мы как-нибудь переживем.

– Я слухач, – гордо заявляет мальчишка.

Я приглядываюсь к нему – тощий, долговязый, в затрепанной одежонке не по размеру. Возраст, конечно, не определишь, но по нашим меркам – лет пятнадцать. Мордочка с острыми чертами слегка чумазая, но очень симпатичная. Длиннющие нечеловеческие пальцы, когтей сейчас почти не видно, только самые краешки. Волчонок с кошачьими лапами. Забавная зверушка и живучая, на первый взгляд. Но тащить его на зачистку?

– Как тебя зовут?

– Кира, – отвечает тенник.

Повисает многозначительная пауза. Про Киру-слухача мы слышали множество легенд, баек и сплетен. Весьма лестных, надо сказать. Самого ни разу не видели – слишком деловой он был, не снисходил до нас. И уж никак в них не вписывался строптивый подросток вида «я начал жизнь в трущобах городских». А имена у тенников не повторяются – прописная истина.

И чужим именем назваться не посмеет никто.

– Да нет, не можешь ты быть тем самым Кирой, – лениво говорит Лаан.

– Я? Да, блин… – взвивается мальчишка, подскакивает, роняя кружку.

– Горелый. – Хайо усмехается. – Ну и куда с тобой таким идти? Дергаешься, как блохастый.

– Не верите – идите сами. – Кира вспоминает про профессиональную часть и садится, демонстративно медленно поднимая кружку и водружая ее на стол. – Вот я посмотрю, что от вас оглоеды оставят…

Меня пробирает дрожью, Хайо приоткрывает рот и так и застывает.

– Еще и оглоеды. Все лучше и лучше, – басит Лаан. – Радуешь ты меня, дитя городских джунглей.

– Ну а я про что…

– Ладно, Кира. Если ты не будешь драться с Альдо и вообще дергаться, пойдешь с нами. А сейчас – пойдем-ка со мной, пошепчемся, – говорю я.

Тенник покладисто идет за мной в комнату напротив студии. Сейчас это здоровенная, квадратов на сорок, гостиная. Кожаные кресла, широкий диван, всякая прочая европейского вида мебель, на стенах какие-то гобелены, икебана…

Я сажусь на диван, смотрюсь в зеркальный шкаф напротив. Круглая физиономия, длинные светлые волосы, джинсы и белый свитерок в облипку. Забавно. Черт лица мне не видно – далеко, но это и не самое интересное. Нос, рот, глаза на месте – и достаточно. Тенник усаживается рядом, вплотную, и кладет лапу мне на бедро. Рука горячая – чувствуется даже через плотную ткань. Поворачиваю к нему лицо – он усмехается, демонстрируя тонкие острые кошачьи зубы, наклоняется, прижимает лоб к моему виску.

Тепло. От него пахнет морской солью.

Не такой уж он и юный, слухач Кира. Я удивляюсь, как ловко он нас всех провел, притворившись мальчишкой. Или не притворившись – среди тенников есть и те, кто меняет не внешность, но возраст. Сейчас это – взрослый, уверенный в себе мужчина. Даже слишком, пожалуй, уверенный – рука уже у меня на плече, и пальцы спускаются по груди, а зубы прикусывают шею.

Я вздрагиваю от удовольствия, потом смотрю на настежь открытую дверь.

– О чем шептаться-то будем, – мурлычет он, опрокидывая меня. – О делах?