— Это мальчик, госпожа!

Брунхильда вытерла глаза и протянула дрожащие руки, все еще сведенные судорогой, к спеленатому младенцу, которого поднесла к ней повитуха. Из-за наложения щипцов его головка оказалась вытянутой, а личико — искаженным от боли, но таким она любила его даже больше. Им вместе пришлось страдать, и они выдержали это испытание…. Сердце Брунхильды переполнилось счастьем, когда она прижала малыша к себе. Ее сын…

— Теперь, — прошептала она, — можно послать за королем…

Зигебер был пьян. С вечера в парадном зале дворца не смолкали громкие возгласы личных стражников короля — каждый хотел выпить за здоровье юного принца. После каждого тоста они набрасывались на еду, а потом снова принимались за выпивку — пока, наконец, крики не прекратились, сменившись бессвязным бормотанием, клятвами и исповедями. Военачальники Гондовалвд и Годехизель сравнивали свои шрамы. Зигульф, вернейший из верных, попросту заснул; да и Каригизель, королевский казначей, был близок к тому. Сидевший напротив них Зигго, хранитель королевской печати, говорил о чем-то с герцогом Лу Аквитанским и Зигилой, вестготом, сопровождавшим королеву во время путешествия в Метц. Эти двое, с готовностью, умерли бы за нее… Зигебер, повернувшись к ним, поднял кубок и осушил его одним глотком. Брунхильда…. Ему удалось обменяться с ней лишь несколькими словами, в присутствии священника и целой толпы монахинь. Зигеберу хотелось заключить, ее в объятия или хотя бы подержать за руку; но ему сказали, что королева «нечиста», то есть, осквернена истечением кровей, как всякая женщина после родов, и ему нельзя к ней прикасаться до полного ее исцеления. Брунхильда улыбнулась ему на прощание, но ее лицо было почти таким же белым, как простыни, на которых она лежала, а расширенные глаза переполнены болью. Теперь в течение нескольких недель ей не суждено увидеть ни короля, ни своего новорожденного сына, ни даже свою старшую дочь — двухлетнюю Ингонду… Сорок дней, согласно Священному Писанию [1] . С тех пор, как епископы ввели этот обряд очищения, множество женщин после родов умерли в одиночестве, в сумраке монастырей. Среди простонародья такого не случалось — женщины порой умирали от болезни или от слабости, но, по крайней мере, могли видеть своих детей.

Зигебер отогнал эти кощунственные мысли и резким, почти гневным движением наполнил свой кубок вином. Затем поднял глаза и перехватил взгляд Готико, смотревшего на него с другого конца стола.

— Что? Готико улыбнулся и тряхнул головой. Он тоже был пьян, но, в отличие от остальных, по нему это было не слишком заметно. Ровесник короля — обоим мужчинам было около тридцати пяти лет, — Готико, со своим сломанным носом, побуревшим от загара лицом и короткими волосами, казался старше. С тех пор как он спас жизнь Зигеберу в сражении с аварами, Готико поступил к нему на службу и все это время был для него скорее старшим братом, чем телохранителем. К тому же он был единственным, кто еще осмеливался обращаться к Зигеберу на «ты».

— Твой сын — произнес Готико. — Ты нам еще не сказал, как его назовешь…

Он говорил вполголоса, но разговоры за столом тотчас же прекратились, и все собравшиеся обратили взоры на короля.

— Я уже давно об этом думал, — тихо проговорил Зигебер, вращая в пальцах ножку кубка. — На самом деле, еще с тех времен, когда Брунхильда носила под сердцем Ингонду…. Итак, у моего сына будет имя Хильдебер, как звали моего дядю, короля Парижского. Это имя меня восхищало с детства — Блистающий в сражениях… Я представлял себе великого воина, возвышающегося над мертвыми телами павших врагов.

Он усмехнулся, потом поднял глаза и обвел взглядом своих личных стражников, прежде чем вновь посмотреть на Готико.

— Порой, получается, соответствовать своему имени, — сказал король.

Каждый из присутствующих в этот момент невольно подумал, что Зигебер говорит о себе самом. Его имя, Блистательный победитель, уже принесло ему заслуженную славу.

— Однако не всегда, — продолжал Зигебер. — Моему сыну нужен наставник, способный научить его владеть оружием и управлять людьми, а также защитить его. Готико замер. Сейчас король вовсе не казался пьяным.

— Да, друг мой… Королева и я сочтем за честь, если ты займешься нашим сыном. У тебя нет титула, но этот недостаток мы исправим, незамедлительно… Ты станешь nutrucius regis — воспитателем Хильдебера [2] .

Некоторое время все молчали, искоса поглядывая на Готико, лицо которого явственно выдавало волнение. Наконец один из королевских стражников фыркнул — и, словно это послужило сигналом для остальных, все захохотали во все горло. Готико схватил за руку того, кто сидел ближе всех, — герцога Лу Аквитанского:

— Эй, ты чего смеешься?

— Извини, — ответил тот с певучим южным акцентом — Я представил тебя в роли кормилицы…

Герцог стряхнул руку Готико и, повернувшись в сторону Зигебера, высоко поднял кубок:

— С такой кормилицей вашему сыну больше ничего не останется, как устремляться в гущу сражений! Это проще, чем выцедить из нее хоть немножко молока!

И герцог, опережая остальных, снова захохотал, согнувшись на своем табурете. Готико, в конце концов, побежденный его заразительной веселостью, помог ему выпрямиться.

— Ну что ж, хорошее начало…

В это мгновение один из стражников, стоявших у входа в зал, ударил в пол древком своего копья и обратился к королю:

— Монсеньор, прибыл гонец и хочет вас видеть,

— От кого гонец?

— От епископа Котиния, из Арверна Зигебер кивнул. Потом, когда стражник вышел, вполголоса произнес

— Наверняка, такой же пьянчуга, как и его господин… Что ж, он попадет в хорошую компанию.

Личные стражники короля снова рассмеялись, но их веселость сразу угасла, когда гонец, в сопровождении двух солдат, приблизился настолько, что можно было разглядеть его лицо. Человек выглядел изможденным, под глазами его залегли круги, лицо, покрытое потом, казалось восковым. Одежду гонца густым слоем покрывала дорожная пыль.