— Охранять нашего герцога — служба не из легких, — улыбнулся Эвье и потянулся к стоявшему на бортике запотевшему кувшину. — Нет, все-таки никогда я «заветников» не пойму. Вот весной в Сауре было дело…

— Что за дело и при чем тут «заветники»? — не понял Саннио.

— В герцога стрелял наемный убийца. Промахнулся. Стали расследовать. По первому разу получилось, что нанял его покойный маршал, да вот только как бы он успел, мы едва прибыли. Второй раз копнули глубже — тамерцы, но тоже странно. Потом разобрались. Алларский владетель один, Роне. Написали Рене Алларэ, герцог-то в Шенноре был… Тряхнули его — а он сам в ереси по уши, и половина домашних. Так Рене их повесил на стене замка. Вместо расследования… — Бертран сердито стукнул стаканом о плитку бортика, брусничный морс плеснулся на руку. — И все концы — петлей на шее.

— Рене недальновиден, — Кертор потер ладонью висок. — Хотя налет на крепость…

— Красиво было сделано… Спутники принялись обсуждать похождения Рене, а Саннио изумленно переваривал услышанное раньше. Дядя даже словом не обмолвился — неужели счел это событие незначительным? Ох, с ума бы не сойти, право слово, с таким господином и родственником! Самого Бертрана, кажется, больше волновало прервавшееся расследование, а не покушение. Реми как-то со смехом рассказал о том, как на него в проулке напали пятеро бандитов, приняв за обычного подгулявшего прохожего. Интересная получалась у высшей знати Собраны обыденная жизнь. Богатая на события.

— А шрам, — мысли Эвье ходили весьма причудливыми путями, — это спасибо нашим неугомонным соседям и дурости покойной королевы. С исповедью — ох, веселая была заварушка…

— И вы тоже знали? — У Саннио возникло подозрение, что он в доме герцога Гоэллона наименее сведущий из всех.

— Узнал на Ассамблее, что там было, — хохотнул Бертран. — Хотя в руках грамоту держал.

— При чем тут тамерцы? — озадачился Флэль, но Эвье только развел руками и пробурчал что-то вроде «знал бы при чем — всех убил бы». Молодой человек испытал некоторое облегчение. В паутине тайн, оплетавших труды герцога Гоэллона на поприще блага отечества он был не самой бестолковой мухой. Следующая мысль заставила его подавиться ледяным морсом: а ведь настанет время, когда придется становиться не мухой, а пауком. С его-то задатками?!

«Это же просто прелестно! — подумал Саннио, которого в четыре руки стучали по спине, а он пытался одновременно откашливаться и хихикать. — Бедная, бедная наша держава, бедный король Элграс, бедный я!..»

— Ты лжешь мне, вестнику Господа. Ты пренебрегаешь долгом перед тем, кто дал тебе силу.

— Оставьте меня, — махнул рукой воин. — Я занят. Каждое слово, каждое движение его сочилось пренебрежением. Лукавый даже не поднял голову, не оторвался от поглотивших его внимание записей. Слова проповедника он пропустил мимо ушей, а потом еще и дерзко отмахнулся, указывая посланцу Творца на дверь, словно своему лакею. Лжец проворно водил пером по ткани, иногда поглядывал на престранного вида стопку снежно-белой бумаги, соединенной тонкой пружиной, переворачивал почти прозрачные листы и вновь принимался за письмо. Крупный твердый почерк, простой и разборчивый. Длинное перо с серыми пятнышками в руке казалось игрушкой; игрушкой оно и было — инструмент глупца, собравшегося возвести хижину на краю обрыва, и не желающего верить, что с гор уже спускается сель.

Свечи в шандале почти догорели. Близился рассвет. Окно было забрано ставнями, и единственным источником света служили три пляшущих огонька. В этом неверном освещении платье писавшего казалось не алым, а багрово-черным, словно запекшаяся кровь. Проповедник подумал о том, что лжец сам предрекает свою судьбу: он походит на жертвенную свинью в луже собственной крови. Одно движение жреца, и вольно хрюкавшая скотина превращается в бессильную плоть.

— Ты будешь меня слушать, — проповедник поднял руку и свечи погасли.

— Оставьте фокусы жогларам! — хозяин пошарил рукой по столу, нащупывая коробочку со спичками.

— Ты дерзок. Ты забыл о том, чьей милостью возвысился.

— Не забыл, — возомнивший невесть что о себе воин наконец-то соизволил поднять голову. — В свой срок я с вами рассчитаюсь, а пока что не мешайте.

— Где несущий в своих жилах кровь ложных богов? Ты обещал и солгал.

— Двое куда-то запропастились, а двоих других слишком уж хорошо охраняют. Похищение не удалось…

— Ты нерадив, нерадивы и твои слуги! Отступник! — выплюнул проповедник. — Ты думаешь, что можешь обмануть Господа? От его карающей длани не укроется никто, а все нечестивые помыслы видны ему, как на ладони!

— Да не пугайте вы меня. Будет вам в свое время королевский сын, один или другой, — воин разыскал деревянную коробочку и чиркнул спичкой о столешницу, вновь зажигая свечи. — Сейчас есть дела и поважнее.

— Твои дела — прах и тлен!

— Конечно-конечно… Я должен все бросить и затеять войну ради ваших причуд! Посланнику Господа в первый момент показалось, что он ослышался. Уж больно легковесно и небрежно слетели с губ отступника эти слова. Легкость эта подобала бы безумцу, но сидевший за столом воин в кровавом одеянии, перечеркнутым золотой цепью, еще не лишился разума. Лишился он лишь памяти о том, кому обязан всем и страха перед Истинным Владыкой.

— Ты занесся и будешь повержен.

— Непременно буду. А сейчас оставьте мой кабинет. Иначе я кликну слуг.

— Кто пойдет за тобой, если нынче же все узнают о том, что ты отвернулся от Творца?

Лжец только пожал плечами и вернулся к своим записям. Проповедник знал, что с утра он поедет во дворец, чтобы вновь играть в глупые забавы мирских властителей, вернется поздно и продолжит свои труды, бесплодные, как ношение воды в решете. Время воинов и государей утекло, пролилось на сухой песок и не напитало его. Творец Единый и Единственный вернулся в мощи своей и стоит у двери мира, чтобы войти в него. Остался лишь один шаг и последний ключ, и тогда суетной тщетой обернутся указы, дани, злато и серебро, что так волнуют заблудшие души.