Девушка крикнула им:

— Это американцы!

Двое солдат подбежали к нашей машине. Это были девушки. Из-под фуражек выбивались пушистые локоны…

Около моста двое красноармейцев играли на гармошке. Вокруг них собралось человек тридцать. Девушки спрыгнули с нашей машины.

Мы проезжали через Влтаву. Я и Блейер встали и внимательно смотрели налево…

Градчаны были целехоньки — такие знакомые и величественные! Они пережили всех: и маленького старенького президента, и палача Гейдриха, и юнкера Нейрата, и фанатика Франка. Война кончилась, а Градчаны стояли… И я был в своей Праге в день ее освобождения!

Джо осторожно вел машину. По узкому мосту двигались тяжелые танки и катюши, так что нашу машину чуть было не раздавили.

На Остэнде молодая регулировщица со строгими глазами торопила нас. Мы свернули к Национальному театру. Навстречу нам двигался взвод тяжелых танков и бронетранспортеров. В открытых люках башен стояли красноармейцы. Над их головами развевались красные знамена. Жители из окон бросали красноармейцам цветы.

Молоденькая регулировщица ловко размахивала красным и желтым флажками… Вечером нашу машину облепили девушки. Три из них уселись на капот радиатора. Одна кокетливо нацепила себе на голову каску Джо. Шонесси, рассмеявшись, обратился ко мне:

— Да, Петр!.. Лучше, чем в Париже!

Маленькая серьезная регулировщица дала нам знак ехать: перед нами лежал широкий Национальный проспект. Навстречу громыхали самоходные орудия. На Вацлавской площади тоже стояла регулировщица, но на этот раз это была русская девушка.

Изящная, светловолосая, в лихо сдвинутой на затылок пилотке, в начищенных до блеска сапогах на стройных ножках, она с грацией танцовщицы размахивала своими флажками. На груди горели медали. Лицо ее было серьезно. Когда какой-нибудь танк не вовремя сворачивал, куда ему следовало, она нетерпеливо топала ножкой, и механик-водитель с загорелым лицом мгновенно повиновался. Он приветливо махал ей рукой, обнажая в улыбке белоснежные зубы, и бросал девушке букет цветов. Она оборачивалась и тоже улыбалась, так как не улыбаться было просто невозможно.

Мы въехали на площадь.

Воздух, пропитанный желтой пылью развалин и запахом отработанного горючего, дрожал от криков ликующей толпы.

Я толкнул Блейера в плечо:

— Вот тебе и здравый национальный характер!

Он засмеялся и прижал к себе двух девушек, которые уселись с ним рядом. На нашей машине висело человек двадцать — почти одни девушки. Повсюду их руки, волосы, щеки. Джо ехал медленно. Нас приветствовали, фотографировали. Когда жители узнавали, что мы американцы, они бросали добродушные или же полные упрека слова, нечто вроде: «Поздно приехали, но все же!..», «Почему именно сегодня, а не… позавчера!»

Так мы добрались до музея. Шонесси приказал:

— Разочек по площади и обратно!

Джо послушно объехал вокруг памятника Вацлаву, не обращая внимания на энергичные протесты флажков регулировщицы и к огромной радости девушек, облепивших нашу машину. Мы видели площадь, массу танков, желтую пыль, знамена и улыбающиеся от счастья лица.

Это было 9 мая 1945 года в семь часов.

К нам пробирался какой-то толстый господин. Мы беспомощно стояли перед отелем «Флора». Это был последний отель, в котором мы пытались остановиться на ночлег. Но все кровати уже занимали красноармейцы. Узнав, что мы американцы, толстый господин на довольно беглом английском языке предложил нам переночевать у себя.

Он вместе с женой и мачехой занимал целый этаж. Каким образом ему удалось удержать за собой семь комнат в период оккупации, осталось для нас загадкой. Нас с Блейером поселили вместе, Шонесси получил отдельную комнату. Джо остался в городе у одной девицы.

— Можешь идти, но завтра ровно в девять — чтоб быть здесь! Да смотри выспись! — крикнул ему вдогонку Шонесси.

Толстый господин оказался владельцем известной консервной фабрики. Я сразу же вспомнил рекламу этой фабрики. Господин был монополистом в этой области.

На рукаве у него была красная повязка, однако, как только хозяин захлопнул за собой входную дверь, первым делом он снял эту повязку.

— С волками жить — по-волчьи выть, — сказал он с извиняющейся улыбкой.

Ужин был сервирован на серебре — вареные яйца, колбаса, масло, хлеб, мясные консервы. Супруга хозяина, хорошо сохранившаяся сорокалетняя женщина, то и дело шептала что-то своему благоверному, стоило нам только отвернуться. Пришли еще две супружеские пары: зубной врач с третьего этажа и доверенный с фабрики нашего хозяина. Они представились и, вежливо улыбаясь, задали уже известный нам вопрос: «Почему вы пришли только сейчас?»

Неожиданно кто-то настойчиво постучал в дверь. Все замолчали. Гости побледнели. Все три дамы судорожно начали снимать с пальцев кольца, бусы, сережки, пряча все это под бюстгальтер. Хозяин схватил со стола две бутылки с вином и запер их в платяной шкаф.

В квартиру вошел советский лейтенант в сопровождении двух солдат. Они остановились на пороге. Увидев нас, коротко и корректно отдали честь. Взгляд лейтенанта задержался на накрытом столе, где красовались девять рюмок и одна пустая бутылка. На миг задумавшись, он сказал что-то одному из солдат, и тот быстро побежал вниз по лестнице. Лейтенант подошел к нам.