Материала для фильма более чем достаточно. Многие бывшие узники концлагерей могут дополнить все это деталями.

Сильвио проводил меня до аэродрома в Майне-на-Рейне.

— Ты, разумеется, во всем прав, — сказал я ему на прощание.

Он сунул мне в руку пачку сигарет:

— Я знал, что ты, старый идиот, все же возьмешься за это дело.

А когда я уже поднимался по трапу на борт самолета, он крикнул мне вдогонку:

— Сделай это лучше, чем я…

Лондон и через два месяца после окончания войны был похож на выздоравливающего тяжелобольного, на катер после урагана или на боксера после очень тяжелого боя. Слишком много было разрушено и еще не восстановлено. Дома, заводы… и мораль!

То, что произошло с людьми, бросалось в глаза не меньше, чем руины.

В апреле 1944 года, когда мы прибыли из Америки, случаи подпольной торговли маслом и бензином были редкостью. Сейчас же из-под полы торговали чем попало. Всех охватил своеобразный азарт: торговали американскими продуктами из столовых, бензином, парижским дамским бельем и расческами. Девушки и женщины, которые в течение долгих лет хранили верность своим суженым, вдруг в мгновение ока становились жертвами какого-нибудь американского сержанта за несколько пар нейлоновых чулок. И хотя теперь не было никакой блокады, товары совершенно неожиданно исчезали из продажи и перекочевывали под прилавок, возрастая в цене.

На станциях метро все еще красовались двухъярусные нары, установленные в дни блицкрига. И все еще каждый вечер люди со своими одеялами и карманными фонариками шли туда переспать ночь. Значит, у всех этих скитальцев дома разрушены бомбардировкой? Кондуктор, однако, объяснил мне, что многие просто-напросто отвыкли спать дома. Да к тому же вдруг немцы вернутся?

Лондонцы охотно рассказывали об обстрелах «Фау-1» или о том, как они тушили пожары. Однако красноречивее всех рассказов был вид разрушенных зданий.

По центральным улицам прохаживались военные в хорошо отутюженной летной форме, украшенной медалями. В такси проносились матросы со своими девочками.

Ночные бары были забиты до отказа. Все свидетельствовало о победе. Совсем другую картину, однако, можно было увидеть возле руин. Бледные, худые ребятишки играли с заржавленными железками, а женщины и дети постарше отправлялись с ведрами куда-нибудь за водой.

Местность вокруг площади Гросвенор наши солдаты прозвали площадью Эйзенхауэра. Здесь расположились американцы. Жителям трехэтажных домов на соседних улицах надолго пришлось покинуть свои квартиры. Американская оккупационная машина росла день ото дня. Повсюду стояли зеленые лимузины, сновали офицеры с тремя, а то и с четырьмя рядами орденских планок. Я невольно вспомнил реплику одного мэра из Нормандии: «Все как в оперетте!»

Американская военная студия документальных фильмов помещалась тоже в трехэтажном доме. После голодной Франции и истощенного Люксембурга это здание казалось веселым заведением. После четырнадцатимесячного общения с элегантными, но бедно одетыми француженками и ни с чем не сравнимыми по своей солидности немецкими фрейлейн молодые дамочки, работающие здесь в различных конторах, портняжных мастерских и архивах, казались мечтой из какого-нибудь голливудского фильма. В своем большинстве это были англичанки. Мужское же население студии состояло почти исключительно из американцев.

У Билла Капулетти, старого киноволка, были мелкие, как у мышонка, зубы, а его пропитый голос немного дребезжал. В верхнем ящике его стола постоянно находилась бутылка с виски. Билл весело и громко поздоровался со мной. Директор конторы Майк Потер встретил меня не менее сердечно, но более экзальтированно. Сразу было видно, что этот сытый, здоровый молодой человек провел всю войну, не выходя из кабинета.

По случаю моего прихода директор собрал весь персонал, и, как позже выяснилось, не без основания, так как никто из них не имел никакого представления о том, что делается на континенте. Это несколько развеяло меня, особенно светловолосое существо, которое бесцеремонно присело на край директорского стола, выставив напоказ свои длинные красивые ноги. Ее большие глаза цвета фиалки неотрывно смотрели на меня.

Когда все вышли, очаровательная блондинка осталась. Звали ее Юнис. Она была здесь единственной американкой, и притом моей сотрудницей…

Юнис вынула из сумочки роговые очки. Девушка была очень близорука. Вот поэтому-то, видно, ее глаза, которые она не спускала с меня, казались такими мечтательными. Прикуривая, она приблизила свое лицо, и я едва выдержал ее долгий, изучающий взгляд. От нее попахивало алкоголем.

— Ты не шутишь? — спросила меня Юнис на следующий день, когда я изложил ей и Капулетти мой план работы.

— Послушай, Петр, — сказал мне шеф, — тут что-то не так. Я имею указания сделать фильм из имеющегося у нас материала. Однако ни о каких съемках там ничего не говорится.

Двумя пальцами он поднял в воздух письмо.

— Согласно полученной мной инструкции это должен быть фильм минут на двадцать с эффектными кадрами из жизни концлагеря. Я лично не буду против, если удастся сделать фильм минут на десять. Больше все равно никто не высидит. Ты это и сам увидишь. А то, что ты предлагаешь, — это часовой фильм. Здесь почти двадцать процентов нового материала. Такой мы и до Рождества не сделаем.