Исследование израненного корабля близилось к завершению. Каждый день приносил новые списки недостач. Бугго шла на корабль вместе с ремонтниками и убеждалась в их правоте, после чего подписывала акт. В конце концов распорядитель работ, пухлый человечек с рыженькими волосиками по всему лицу, сказал Бугго с искренним сочувствием:

— Голубушка, дорогая, что же это вы со всем соглашаетесь! Тут до вас десять лет воровали, не меньше, а вам придется оплачивать из своего кармана.

— Знаю, — зло ответила Бугго.

По условию договора с «Лилией Лагиди», все, что имелось на корабле в наличии, но пострадало во время аварии, оплачивает страховая компания; однако в том случае, если удается доказать изначальное отсутствие на борту необходимого оборудования и деталей, оплата ложится на заинтересованное лицо — в данном случае, на капитана.

— Вызовем прежнего капитана, — продолжал ворковать распорядитель работ. — Его же под суд надо!

— Какое «под суд»! — закричала Бугго. — Это моя «Ласточка», ясно вам? Моя! А он — старый, он скоро помрет!

— Вы не… так агрессивно, — человечек чуть отступил. — Я ведь просто советую… по-хорошему…

— Простите. — Бугго вздохнула. — Пусть уж лучше я за все отвечу, только…

— Что, дорогуня, что? — участливо поддержал Бугго распорядитель, чуть касаясь ее локтя лохматенькими пальцами.

— Только заканчивайте все поскорее!

— Конечно, конечно. Мы постараемся, — и он подсунул ей новый акт, после чего полез вместе с Бугго в недра искалеченного корабля.

Бугго отправила своему отцу длинное письмо, в котором настоятельно просила денег. Деньги прибыли к концу второго месяца разбирательств, вместе с письмом и пачкой телеграмм и стереосообщений.

Сообщения Бугго просмотрела в тот же вечер. Репортеры со знанием дела говорили о нападении пиратов, о контрабандной взрывчатке, которая якобы самовоспламенилась в трюме; приводили технические данные «Ласточки» и даже откопали где-то древнего канонира, который летал на ней в далекие военные времена. Канонир охотно прошамкал несколько боевых анекдотов и показал на схеме, где раньше стояли пушки. Затем старикан сменился озабоченной журналисткой, которая подчеркнула изношенность корпуса «Ласточки».

В одном из выпусков мелькнула фраза о пьянстве и безответственности офицеров. Затем ее опровергли ровно восемь раз. Наконец идеи и предположения иссякли, и стали показывать взволнованных домохозяек. Кроша салат на кухне уютного дома или отпаривая утюгом младенческие распашонки, домохозяйки Люксео, Арбео, Хедео и других миров высказывали различные мнения касательно аварии на «Ласточке». Заставка к этой передаче выглядела так: под медленную музыку показывали бездны космоса, в которых одна за другой исчезли голографии курсантов и самой Бугго в курсантской форме. Иногда снимки как бы погружались в черноту, а иногда — таяли на фоне звезд.

Телеграммы, адресованные семье Бугго, были однообразны: «Скорбим вместе», «Возложите от нас венок».

Письмо гласило:

Бугго вломилась к своему старшему офицеру в два часа ночи с пачкой бумаг и бутылкой местной сивухи. Хугебурка не спал: сидел в продавленном кресле и смотрел по стереовизору местный порнографический канал. Комната с засаленными обоями была полна красавиц с неестественным цветом кожи. За окном переливались дешевые яркие огни и неблагозвучно орала эгиттейская музыка.

— Выключите, — велела Бугго, и стереокрасавицы послушно исчезли.

Бугго поставила бутыль на низенький липкий столик, бросила рядом растрепанные бумаги, взяла второе кресло — с отломанной ножкой — и пристроила его возле стены, после чего осторожно уселась.

Хугебурка чуть поднял брови. Он был пьян и не понимал, хочет он спать или же нет.

— Разливайте, — распорядилась Бугго и сунула ему для начала отцовское письмо. — Ознакомьтесь пока.

Всю ночь они, прикладываясь к бутылке, подсчитывали и пересчитывали суммы, указанные в документации по проведению восстановительных работ, и под утро, когда огни увеселительных заведений утомленно погасли, а музыка выдохлась, оказалось, что до полумиллиона недостает приблизительно полутора тысяч.