Когда равнодушная спина под посконным плащом скрылась за поворотом, Юмис плюнул наземь, повернулся и пошел в дом. Естественно, на метнувшуюся за его спиной к воротам встрепанную фигуру он не обратил внимания.

Лео Корвинус ехал по улицам городка неторопливо, с присущим его возрасту и состоянию достоинством. Нет, конечно, он уже мог позволить себе сшибать с ног, а то и угощать плеткой раззяв, путающихся в ногах его лошади, но самому это делать как-то не пристало, а слуг он сегодня с собой не взял. Да и вообще, сегодня мастер Корвинус не желал привлекать к себе особенного внимания.

На площади у собора святой Анны ему даже пришлось податься в сторону, соскочить с коня, и застыть в поклоне, сорвав отороченный русским соболем берет. Так он и стоял, пока мимо неслись нежданной летней метелью белые попоны и белые плащи, перечеркнутые черными иксами из апостольского креста и меча — «Дорогу! Дорогу комтуру Госпиталя святой Марии Тевтонского дома в Биармии! Дорогу!». Когда вой летней метели стих за углом, замороженная ею площадь стала оживать. Разогнулись согнутые спины, шапки возвращались на свои законные места. Пополз тихий говорок: «Ишь, понеслись, божьи братья… говорят, русские им опять всыпали… да не русские, а литвины… один черт, язычники… русские христиане, только неправильные… да русские это были, русские, только герцог у них литвин».

У ворот Лео небрежно кивнул поклонившемуся стражнику, кинул в протянутую, намозоленную алебардой пятерню две серебрушки, каждая — с корабликом-коггом на одном боку и ганзейским гербом на другом. Впрочем, тут возьмут, не задавая вопросов, и шведскую крону, и новгородскую куну, и литовскую монету с «Пагоней», и московскую деньгу, и английский соверен, и даже генуэзский солид из Кафы, ордынский дирхем или кастильский дублон — только плати.

С того, кто мелкой трусцой выбежал через ворота Линнабурга вслед за гильдейским купцом, взять было явно нечего, кроме соломы в волосах, да грязи на пятках. И стражники даже не глянули ему вслед.

В Бьярмаланде разделение христиан на oratores, belatores и laboratores было доведено до конца. Молящиеся, воюющие и трудящиеся в этом краю даже говорили на разных языках, и сама страна имела три имени. То, что в кельях хронистов называлось Биармией, а в высоких орденских замках именовалось лязгающим, словно звук опускающегося забрала, словом Бьярмаланд, в крытых соломой мызах и деревушках меж медно-красных сосняков, синих от осоки лугов, и пашен, поставляющих больше камня для оград, чем хлеба, именовалось Бьярмаа. Когда стены Линнабурга, кресты его соборов и шпиль ратуши ушли за горизонт, Лео Корвинус свернул с наезженного торгового тракта, ведущего в прибережный Юммель, и сразу попал из Биармийского епископства, из Биармаланда Госпиталя Святой Марии Тевтонского дома и ганзейских торговцев в Бьярмаа землепашцев и коноводов, охотников и знахарей. И сам превратился из ганзейского купца Лео Корвинуса в Лайонаса Крукиса, бывшего приказчика в богатом ганзейском доме, паренька, выросшего на хуторе, под соломенной крышей и на соломенных тюфяках, примеченного проезжим купцом за сметку и проворство.

Проехав с полмили по старой, давно заросшей дороге, Лайонас Крукис отгородил себя от проезжего тракта сосновым колком, оседлавшим гряду холмов. Окрест не было видно никаких признаков жилья, ежели не считать за таковой груду вязанок, лежащую рядом с кострищем, которое чернело между четырех толстых и суковатых сосновых столбов высотою по плечо человеку. Каждый столб почернел, а кое-где и приобуглился с развернутой к кострищу стороны.

Лайонас Крукис принялся распоряжаться в этом странном месте со сноровкой, говорящей о немалой привычке. Прежде всего он отвел коня за кусты, где тщательно привязал к разлапистой коряге. Потом отвязал жеребенка, подвел его к кострищу. Уже рядом с черным пятном жеребчик замотал головой и попятился, но новый владелец все же затащил его на кострище и споро припутал ножки Сарацина к столбам. Потом стал сперва укладывать, а потом засовывать под шелковистое брюшко вязанки хвороста. Жеребчик косился, фыркал, дергал головой и тонкими ногами, пытаясь высвободиться, а потом вдруг негромко стонуще заржал, томимый дурным предчувствием. Лайонас Крукис не обращал на него ни малейшего внимания. Насовав под конька столько хвороста, что тот скорее лежал на нем, чем стоял на земле, купец присел рядом, раскорячив ноги — в дорогой немецкой одежке это смотрелось особенно нелепо, но ни на каких свидетелей действия эти и не были рассчитаны, скорее наоборот. Порывшись в поясной сумке, Лайонас Крукис извлек на свет Божий огниво, и в лесные звуки вплелись удары железа о кремень.

Вскоре трут занялся и пустил сизую тонкую струйку дыма. Лайонас, загораживая его ладонью, подобрался к вязанке, не распрямляясь, и напряженно застыл, ожидая, пока желто-синий огонек не переползет на завитки бересты, торчавшие из нижней вязанки. Хворост захрустел под дернувшимся жеребчиком, но купца это оставило вполне равнодушным — он был полностью поглощен своим занятием.

Хворост вскоре затрещал, окутавшись дымом. Жеребчик забился и закричал тонким детским голосом. Он кричал так долго — но все же, нахлебавшись дыму, умолк и уронил голову еще до того, как шелковистая кожа тонких ног начала лопаться. По поляне потек аппетитный дух жареного, однако купца не привлек и он — он раз за разом обходил костер, размерено произнося какие-то отдаленно похожие на латынь слова.

Лопнул, пустив в огонь шипящую пузырчатую струю, бок конька, когда дым над ним резко потемнел и странно заструился, словно бы обтекая лицо, шею и плечи мальчишки, которому наблюдатель — найдись бы таковой на поляне — дал бы лет шесть-восемь.

Лайонас Крукис точно знал, что мальчику семь, а что он казался иногда старше — так это из-за недетски спокойного выражения лица. Такое бывает у врожденных слепцов, никогда не видавших, как люди улыбаются или хмурятся. Губы дымчатой маски шевельнулись.

— Отец…

— Здравствуй, сынок. — мастер Крукис сорвал с головы свой отороченный русским соболем берет и неровно улыбнулся, силясь совладать с трясущимся подбородком. — Ну… как ты? Как там у вас?

— Скучно — голос маски был таким же застывшим, как ее черты. Словно позванивали льдинки. — Река течет. Камыши шуршат. Иногда видно лодку, только она далеко. Как обычно.

Купец зажал в ладонях лицо, и на несколько мгновений застыл. Маска висела над костром, слепо глядя в никуда, не проявляя никаких чувств по поводу прерванной беседы. Наконец, Крукис совладал с собою и снова взглянул в ее незрячие глаза.