В доме пахло торжеством, колыхались запахи времен Миши. Блюдо фаршированной рыбы не вместилось в холодильник. Костер хрустиков с ванилью вздымался на шкафу к потолку.

Никуда не хотелось уходить от Ревеккиной мягкости, от предпраздничного волнения, от хозяйской уверенности в полном предпраздничном порядке. Но следовало все же созвать гостей.

Первым делом он явился к сестре. Пришел, расселся, как всегда, посредине комнаты — руки в карманах.

Здесь тоже празднично было до чрезвычайности. Сама одета не по-домашнему, с маникюром. Соседская девочка и рыжий котенок резвились на диване, устраивали беспорядок, и сестра поминутно поправляла за ними сбитые бархатные подушки. Пело радио. Передавали пионерские песни. В открытое окно из открытых же окон мореходного училища через улицу можно было слушать лекции по навигации и механике, потом влетело отточенное, блестящее «Здравия желаем!». По их старинной улице с кариатидами и картушами, и вензелями на фасадах вдруг пошли одна за другой тяжелые машины, груженные свежим, похоже еще горячим кирпичом. Непрерывно, с соблюдением точного графика времени они допотопно взвывали под окнами, набирая скорость после поворота. Пахло выхлопными газами и волнующей близостью большого строительства.

— Ты его видел? Он приходил к тебе? Как ты нашел его? — звонко допытывалась сестра.

— Американец! — воскликнул он и приподнял плечо, как бы показывая, что совсем не остроумно быть американцем. — Он явился чуть свет, мы только встали! — И приподнял другое плечо, как бы показывая, что на всем земном шаре только американец может явиться в дом в неурочное время. — Я удивился: кто в такую рань? Смотрю, Гришка из Америки!

Они расхохотались. Действительно, кого не потрясет — открываешь дверь, а перед тобой Гришка прямым ходом из Америки.

— Он хочет, — продолжал Саул Исаакович после того, как распрямил пальцами морщины, чтобы вытереть слезы одолевшего смеха, — он просит, чтобы я проводил его к Моне, ему одному… — опять захлебнулся смехом Саул Исаакович, — страшно!.. — наконец проговорил он.

— Его надо понять, Суля! — взрываясь новым приступом хохота вскричала Мария Исааковна. — Постарайся войти в его положение!..

Саул Исаакович перевел дыхание, опять вытер взмокшее от слез лицо и сказал, готовый с этой секунды вести разговор солидно — ему предстояло пригласить сестру на вечер, а это значило примирить ее с Ревеккой, то есть повести дело деликатно и хитро.

— Ну хорошо, хорошо, я отведу. — И против воли добавил: — «Но разве Моня, — спрашиваю, — и сейчас будет крутить тебе ухо?»

И они расхохотались так, что рыжий котенок взлетел с дивана на камин, а девочка села ровно и стала серьезной.

Они смеялись долго, умываясь и омолаживаясь в потоке накатившего смеха, свободного, как в юности, хоть немного и нервического все же, и не заметили, как смех перешел в слезы. И вот они плачут. Они смеялись не над Гришей и плакали теперь не о нем. Они плакали об улетевшей пушинке детства, когда Гриша был центром их жизни, когда по утрам пахло горячим хлебом, а папа, чтобы разбудить их, заводил музыкальный ящик. Они плакали о том времени, когда солнце не заходило, и лето было вечным, и мама притворялась бессмертной.

— И долго вы сидели у Мони? — ревниво спросила сестра.

— Кто сидел у Мони? Я сидел у Мони?! Зачем мне нужно сидеть у Мони?

— Ну да, ты бы им помешал…

— Интересно, чем я помешал бы им?!

— Все-таки… — И с грешной улыбкой пожаловалась: — А меня Гриша потащил в ресторан… Я терпеть не могу рестораны! Ты любишь ходить в рестораны?

Саул Исаакович скрипнул стулом, что означало: «Я не такой дурак, чтобы любить рестораны!»

— А у них принято. До сих пор голова трещит, как у пьяницы. Вторую ночь не могу спать!.. — не то жаловалась, не то хвасталась она. — Но я с ним поговорила, Суля. Я как следует с ним поговорила.

Саул Исаакович насторожился. Сестра смотрела в окно многоответственно и строго.

«Что видит она там — чердаки, крыши, небо или знамя бестрепетной и безжалостной правды? Неужели, — забеспокоился Саул Исаакович, — она кинула Гришу на жернова правдолюбия? Раз плюнуть допустить во время приступа прямоты политическую неаккуратность!» — не на шутку заволновался он.

— Он запомнит, будь уверен… Он тебе не говорил?

— Он мне ничего не говорил. Что же он запомнит, что ты сказала?

Мария Исааковна не торопилась с отчетом. Она села, проникающе посмотрела на брата, чтобы убедиться, действительно ли Гриша не говорил ему ничего, и опустила глаза с угрожающей скромностью.

— Был разговор.

— Что же, что же, не тяни!..

Однако она сначала поправила разбросанные девочкой и котенком подушки на диване, села и лишь после этого начала:

— Мы пришли в ресторан, слышишь? В шикарный ресторан на Пушкинской, где одни иностранцы. Швейцар, оркестр, шум, блеск и прочее!.. Нам накрыли безукоризненный ужин — то, се, третье, десятое, ну, словом… Но я отодвинула тарелку. Я сказала: