Среди сопровождавших Мурзина партизан был матрос Михаил Журавлев. Он бежал из немецкого плена и, прежде чем попасть в партизанскую бригаду имени Яна Жижки, долгое время скрывался в этом районе. Услышав рассказ учителя о помещике Попежике, Журавлев сказал, что и он знает о жестокости этого выродка, и предложил его наказать. Остальные партизаны, в том числе и Степанов, поддержали бывшего матроса. Да и сам Мурзин понимал, что для поднятия духа у местного населения необходимо заглянуть в имение помещика.

До города Фриштак было около десяти километров, и Мурзин решил переждать день в домике лесника Свачина. К обеду вместе со Степановым он разработал подробный план визита в помещичье имение, а с наступлением темноты повел партизан к городу Фриштак.

Решили использовать Попежика как приманку и захватить в его доме нескольких жандармов.

К имению Попежика добрались лишь в полночь. Помещик уже спал. Когда его разбудили, он долго протирал глаза, стараясь понять, кто стоит перед ним. Наконец пришел в себя, быстро вскочил с постели и трясущимися руками стал натягивать одежду.

– Та-ак! Это ты хозяин имения? – спросил Мурзин.

Попежик молча кивнул. Рука его никак не могла попасть в рукав куртки.

– Почему ты издеваешься над своими рабочими? Почему притесняешь крестьян, которые у тебя работают?

– Ни-и, ни-и… То не есть правда. Я есть честный человек… Я хочу помогать партизан…

– Хорошо! Посмотрим, как у тебя это получится. – Мурзин убрал в кобуру пистолет, уселся в мягкое кресло. Степанов и около десятка партизан стояли рядом. – Так вот, господин Попежик, сейчас ты пойдешь к телефону и позвонишь в полицию города Фриштак. Скажешь, что к тебе в имение зашли два раненых партизана и нужно срочно приехать, чтобы захватить их врасплох. Понял?

Попежик растерянно озирался по сторонам.

– Ну, ну, решайся. Где у тебя телефон?

– Телефон там… Во дворе… В другом помещении…

– Значит, пойдешь туда и позвонишь. Журавлев, Арзамасцев! Проводите барина. И смотрите, если начнет дурить, кончайте его на месте. Понял, Попежик?

Когда Журавлев и Арзамасцев увели Попежика из спальни, Степанов, в чем был, развалился на мягкой пуховой постели.

– Вот ведь как живут люди! Не то, что мы, на голых нарах да на полу.

– Ничего. Живы будем, и мы после войны отоспимся, – ответил Мурзин. – А сейчас давай-ка расставляй народ. Надо же с почестями встретить господ жандармов.

Через несколько минут, когда в спальне остался Мурзин с двумя партизанами, вернулся Попежик в сопровождении Арзамасцева и Журавлева.

– Пан велитель! – обратился он к Мурзину еще с порога. – Сейчас приедут. Будут здесь через полчаса. Вы спрячьтесь в соседних комнатах, а я пойду их встречать к воротам…

– Нет, судруг Попежик. Не будет по-твоему. Раз нам оказана такая честь, мы сами встретим жандармов. Вы, – обратился Мурзин к Журавлеву и Арзамасцеву, – оставайтесь с ним здесь, а мы пойдем встречать гостей.

Четверых партизан Степанов поставил возле ворот. Несколько человек остались в темном коридоре. А сам Степанов вместе с Мурзиным и остальными разместились возле окна в кабинете Попежика, чтобы схватить жандармов живыми, когда они войдут в кабинет.

Вскоре на дороге к имению засветились фары легкового автомобиля. Выхватывая из темноты кружащиеся снежинки, лучи света приближались к воротам усадьбы. Наконец машина остановилась возле самых ворот, фары потухли, и вместе с темнотой на землю опустилась напряженная тишина. Четыре темные фигуры направились через двор к флигелю.

Неожиданно у входа в дом раздался чей-то возглас на немецком языке и началась свалка. Мурзин, Степанов, а за ними и остальные партизаны бросились опрометью из кабинета на улицу. Степанов с ходу кинулся на здоровенного фашиста, пытавшегося вытащить из кобуры пистолет. Через мгновение тот лежал уже на снегу, а Степанов, усевшись на него верхом, закручивал ему руки за спину. С остальными тремя тоже справились без единого выстрела.

Оторопевших жандармов привели в кабинет помещика. Из соседней комнаты ввели перепуганного хозяина. Жандармский офицер со связанными позади руками стал истошно кричать на трясущегося Попежика. Он ругал его то на немецком, то на чешском языке и все норовил высвободить руки.

– Ну ладно! Хватит! – прервал его Мурзин и стукнул рукояткой пистолета по письменному столу.

Жандармский офицер умолк, презрительно оглядел партизан. Фуражку он потерял во время борьбы, белесые волосы его были взлохмачены. Из-под густых нависших бровей на партизан глядели сверкающие ненавистью голубые глаза.

– Настоящий ариец! – уже спокойнее проговорил Мурзин.

– Партизан! Бандит! Капут! – выкрикнул тот. Слезы бессильной ярости стремительно покатились по его гладко выбритым щекам к подбородку.