— Это сын мой, — с гордостью заявил старик.

— Как же, как же, знаю. — Имя, которое назвал старик, было знакомо Владимиру Степановичу еще до войны. Петр Гончарук был вторым секретарем райкома в соседнем районе. — Петр Анисимович Гончарук. Очень хорошо знаю.

Моргуненко заметил, как старик расправил под холщовой рубахой еще крепкие костистые плечи, как горделиво поднял седую голову.

— Хороший у вас сын, Анисим Григорьевич.

— Да, добрый сын, — улыбнувшись произнес старый Гончарук. Но улыбка тут же сошла и он вздохнул.

— Ну вот, стало быть, и уходим из родных мест.

Учитель взглянул в подернутые печалью стариковские глаза и тихо, задумчиво спросил:

— Тяжело, Анисим Григорьевич?

— Тяжко, сынку. Хоть и не в чужую сторону идем, а все же… дом… земля родная… Родился на ней, семьдесят лет прожил тут. — Старик на миг задумался, затем сорвал крупный, во всю ладонь, усатый колос пшеницы. — Видите, какой богатый уродился в этом году. И вот… остается тут. — Дед глубоко вздохнул и вдруг неожиданно спросил: — А вы что же, назад идете?

— Так нужно, — ответил Моргуненко, — ваш сын там, а я здесь… но дело у нас с ним одно.

— Понимаю, — с уважением произнес старик, — желаю вам всего наилучшего.

— Спасибо, и вам также.

Гончарук поклонился и, зажав в руке сорванный колос, пошел догонять повозку.

Моргуненко стоял и смотрел вслед старому колхознику, а тот шел, попрежнему наклонясь вперед и подставляя лицо под удары колосьев.

Солнце садилось быстро, прямо на глазах. Вот оно, огромное и красное, уже коснулось краем своим дальней полоски леса, а еще через минуту погрузилось в его синеву, и только на короткое время задержался над землей большой золотой обод и спрятался. И, теперь уже на том месте, все разрастаясь по горизонту, полыхала багряная полоса заката.

А над дорогами все так же продолжала клубиться пыль, так же стояли неумолкаемый людской гомон, скрип множества повозок, фырканье моторов, мычание коров, овечье блеяние, говорок орудийных ходов.

В Крымку Моргуненко возвращался ночью. Он шел не главной дорогой через местечко Конецполь, а той, что глуше и малолюднее, — через село Каменный Мост.

Он спустился в долину и берегом, густо заросшим молодыми вербами, направился к тому месту, где через речку Кодыму был проложен бревенчатый мосток, соединяющий, село Крымку с соседним селом Катеринкой. Это было самое узенькое место на реке, всего три-четыре метра шириною.

От воды, подернутой белесой пеленой тумана, тянуло сыроватой свежестью. И только теперь Моргуненко в полной мере ощутил усталость. Лишь здесь, наедине с самим собой, он вспомнил, что все последние три дня совсем не отдыхал и не смыкал глаз. Прошлая ночь и весь сегодняшний день прошли в напряжении там, на переправе, где он отправлял семью. В довершение ко всему, двадцать километров, только что пройденные им, давали себя знать. От пота и пыли в теле стоял зуд, от усталости стучало в висках.

Прохлада воды манила к себе, притягивала, как магнит. И Владимиру Степановичу вдруг захотелось выкупаться. Ведь неизвестно, когда еще подвернется такой случай.

Он прошел немного вдоль берега, где река была поглубже, и, выбрав бережок поудобнее, зачерпнул пригоршню воды и с размаху плеснул себе в лицо. Прохладные струйки потекли по шее, защекотали под гимнастеркой грудь.

— А-а-а-ааа! Хорошо! Уф! — с наслаждением крякнул Моргуненко, умывая лицо, шею. — Нет, не то, совсем не то…

Он быстро разделся и вошел по грудь в воду. Приседая, несколько раз подряд окунулся с головой. Но этого оказалось мало, и он стал приседать, считая до двадцати. Закружилась голова. Пошатываясь, вышел из воды, сразу ощутив огромное облегчение. Тело освободилось от соленой накипи и приятно покалывало, усталость как рукой сняло.

— Какая благодать! — произнес учитель вслух. — Теперь не мешало бы обсохнуть немного, впрочем… так лучше, прохладнее будет, — решил он и стал одеваться.

От мостка вела вверх по селу узкая, извилистая улица. Вся в зарослях деревьев она сейчас казалась высоким, причудливым коридором. Едва проступали из темноты то горбатые, то провисшие крыши хат и сараев. В селе царила тишина. Только вдалеке, невидимый в ночи, гудел, тарахтел и скрипел шлях. Гул то стихал, то вновь усиливался. И что-то тревожное, щемящее душу было в этом отдаленном слитном гуле.

На северо-востоке, словно подпирая темное ночное небо, дрожал гигантский багровый столб. Это от бомбежки немецких самолетов что-то горело в Первомайске.

Моргуненко подошел к сельсовету. У крылечка его строго окликнули:

— Кто идет?

— Свой, — тихо отозвался учитель, приглядываясь к часовому.

— Кто свой? — настойчиво повторил часовой.

— Ты, Осадченко? — вместо ответа спросил Моргуненко.

— Владимир Степанович! — уже мягко сказал Осадченко. — Не узнал вас…