— Похудели вы крепко, Григорий Свиридович. Нездоровы? — участливо спросил Моргуненко.

Дед Григорий опустил голову и как бы про себя сказал:

— Горе, оно гнет человека хуже всякой хворобы. Как узнал, что вороги тут… — он неопределенно указал рукой, — так и подумал, что жизнь кончилась. — Старик часто заморгал, будто ему было больно смотреть на свет.

— Ну, до конца жизни еще далеко, Григорий Свиридович. Мало ли мы бед переносили, а ведь вот все пережили, пересилили. И эту беду пересилим, — ободряюще говорил учитель. — Все это временно.

— Оно-то так, — слабо улыбнувшись, согласился старик, — но силы вот мало осталось. Боюсь, что не доживу.

— Доживем, Григорий Свиридович!

Моргуненко понимал, что делается в душе старого колхозника, прожившего большую многотрудную жизнь. Он знал нелегкое прошлое Григория Клименко. Обычное детство в бедной многодетной семье, когда вечная нужда заставила рано испытать все тяготы подневольного труда, познать, как тяжело достается кусок хлеба. Восьмилетним мальчуганом Гриша холодными росными утрами гонял в поле хозяйское стадо, отогревая в теплом коровьем помёте босые, исколотые жнивьем ноги. Затем юность, проведенная в темной и дымной кузнице у меха и наковальни, где за пятиалтынный в день он ковал хозяйских лошадей, оттягивал затупившиеся плужные лемехи, обувал в железные шины колеса повозок и арб. Потом царская солдатчина с фельдфебельскими зуботычинами, окопные муки в империалистическую войну. Потом революция, весть о том, что нет царя и что все помещичьи земли отныне будут принадлежать крестьянам. И вот теперь, на склоне лет, когда Григорий Клименко был спокоен за свою старость, грянула беда, непомерной тяжестью легла на душу. Может, через час или два в село войдут чужие люди — враги. Они принесут с собой свои звериные законы, возродят рабство и гнет. И ему, деду Григорию, познавшему радость жизни, страшно при мысли, что нужно будет возвратиться в то давно забытое царство мрака и бесправия.

— Доживем, — уверенно повторил Моргуненко. — Вот поправитесь и будете помогать нам гнать отсюда непрошенных гостей.

— Да я всей душой. Владимир Степанович. Если что потребуется от меня… Я ведь за эту нашу жизнь много сил положил…

— Мы им тут долго хозяйничать не дадим. Верно ведь?

— Правильно!.. Только, как же вы?.. — вдруг озабоченно спросил дед Григорий, — ведь вам опасно тут оставаться. Вы человек для них неподходящий.

— Я сейчас уйду. Только вы помогите мне, Григорий Свиридович.

— Чем же я?.. — забеспокоился старик.

— Видите, моя одежда не такая… У вас взамен что-нибудь найдется? Мне нужно переодеться.

— Это мы найдем, — оживился дед Григорий. Он, казалось, забыл про свою слабость. — Минутку.

С этими словами старик ушел в кухню. Он долго рылся там, хлопая тяжелой крышкой кованого крестьянского сундука, и наконец вернулся с отобранной одеждой. Это был почти новый стариковский пиджак плотного черного сукна, такие же брюки и картуз с лакированным козырьком и непомерно широкими полями на упругой стальной пружине.

— Если годится, одевайте, будь ласка. А сорочка вам тоже нужна?

— Давайте и сорочку.

— Зараз будет и сорочка.

Дед Григорий принес две рубашки, белую и ярко розовую.

— Выбирайте, которая нравится.

— Да что же вы мне все отдаете, а сами?

— Куда мне наряжаться! А придет время, вы мне новую подарите, еще лучше.

Григорий Свиридович вышел. Моргуненко быстро переоделся. Костюм старика был ему немного узок и довольно смешно сидел на его плотной фигуре. Но ничего, это все же куда лучше, нежели его полувоенная форма. В довершение ко всему Моргуненко надел фуражку, служившую когда-то предметом сельского щегольства, и глянул на себя в зеркало. До того необычен был его вид, что учитель рассмеялся, увидев вместо себя в зеркале старомодного деревенского щеголя.

— Ну, как? — спросил он вошедшего в хату деда Григория.

— Дуже добре. Хоть зараз в церкву, — развеселился старик. И Моргуненко вновь узнал в нем прежнего Григория Клименко.

— Можно и в церкву, только вот невесты нет. Невеста моя теперь уже далеко, за Бугом.

— Отправили?

— Да.

— Хорошо. И им лучше, и вам свободнее.

Моргуненко на минуту задумался. Напоминание о семье всколыхнуло улегшееся было чувство грусти.

— Ну, Григорий Свиридович, мне пора. Спасибо вам за доброе дело.

— Нема за що;

— Я надеюсь, что мы с вами еще увидимся и не раз.

— Будь ласка, что нужно будет, я все сделаю.

— Спасибо.

Моргуненко крепко пожал руку старого кузнеца.

— Если в чем будет нужда, я обращусь к вам.

Дед Григорий понимающе кивнул головой и тепло улыбнулся.

Владимир Степанович почувствовал к этому доброму, честному старику почти сыновнюю любовь. Он обнял деда Григория, как самого родного и близкого человека.

— Подождите трошки, — дрогнувшим голосом произнес старик, — я посмотрю там… — С этими словами он вышел на улицу, обошел вокруг хаты и кузницы, посмотрел хорошенько в саду и вернулся.

— Можно идти.

Моргуненко перешел дорогу, шагнул в высокую пшеницу и, улыбнувшись, махнул на прощанье рукой.

Дед Григорий стоял и смотрел, как тихо вздрагивали тяжелые колосья там, где шел учитель. По временам он видел, как на короткий миг в пшенице мелькал черный кружок фуражки и тут же скрывался.

Наконец движение колосьев прекратилось, а старик все стоял и смотрел.

И хотя передним уже расстилалась спокойная золотая гладь пшеничного поля, ему все еще казалось, что черный кружок фуражки вновь мелькнет, или покажется в прощальном взмахе рука. И перед глазами стоял образ учителя, который ушел, чтобы вернуть ему, Григорию Клименко, утраченное счастье. И на щеке старика остывала скупая слеза.