Давай-ка переворачивайся опять на спину и теперь хочешь — закрывай свои черные гляделки, хочешь — с открытыми лежи. Все равно от тебя до самого утра уже ничего не добьешься. Целая бутылка ректификата на тебя, чертова родича, до последней капли ушла. Спи. А утром я к тебе докторов привезу.

Уже вызрели и начали осыпаться над табунной степью последние звезды, а над поселком конезавода все еще реяло перламутрово-матовое облако света. Давно улегся звон столкнувшихся при встрече фронтовых друзей — грудь к груди — золотых и серебряных наград, высохли слезы. Выпито было цимлянское, которое полыхало в бокалах над столиками, когда вставали для тестов.

Можно было размягченно откинуться на спинки стульев, незаметно расстегнув мундиры и чекмени.

— А этот жеребец на четвертом отделении только что не говорит. Так и ковыряет своими глазами под сердце. Ни одного пятнышка. Из чистого золота слит.

Генерал Стрепетов поискал глазами среди столиков.

— О нем вам, Сергей Ильич, мой бывший адъютант, Ермаков, еще кое-что может рассказать.

Ермаков не заставил себя ждать:

— Мало того что он у нас вдребезги своими копытами стенку новой конюшни разгромил, он потом еще, оказывается, сумел вплавь переправиться через Дон и прямым ходом представиться на конезавод. А я теперь изволь по этой распутице транспортируй его обратно.

— Ну нет, — отрубил генерал Стрепетов, — назад ты его у меня не получишь. Стеречь надо было. У меня здесь, несмотря на круговую осаду конокрадов, еще ни одна голова не пропала. А деньги за него я могу тебе хоть сейчас вернуть. — Поворачиваясь всем туловищем к своему бывшему корпусному командиру Горшкову, генерал Стрепетов пояснил: — Этот Гром у них там за своим бывшим табунщиком тосковал. Даже через Дон переплыл.

Общий разговор за столиками все больше рассыпался на мелкие осколки:

— Ты бы, Ермаков, нас к себе на дегустацию повез.

— Мы с тебя дорого не возьмем.

— А Шелухин что-то крылья опустил.

— Скучает без молодой жены.

— Надо было дерево по силе ломать.

Должно быть, этот-то момент и счел наиболее подходящим водитель генерала Стрепетова, чтобы приблизиться к своему начальнику и наклониться к его уху для какого-то не терпящего отлагательства сообщения. Тот самый водитель, который возил генерала еще на фронте. Но тогда он был черный, как майский грач, а теперь младенчески розовое темя уже просвечивало у него сквозь тщательно зачесанные на один бок волосы.

Генерал Стрепетов рассеянно слушал его, слегка повернув голову, вдруг зловеще переспросил:

— Какая такая цыганка? Я же русским языком приказал никого не пускать.

— Это Шелоро Романова, — пояснил шофер.

— А-а! — торжествующе воскликнул генерал Стрепетов и, сунув руку в карман, чем-то там побренчал. — Гони ее к коменданту.

— Она говорит, ей только начальник конезавода нужен.

Генерал Стрепетов поднял глаза к круглым электрическим часам на противоположной стене, на которых стрелки уже показывали два часа ночи, и иронически осведомился:

— А еще так часика через два она не могла подойти?

Водитель нерешительно топтался возле него, намереваясь еще что-то сказать, но тут вмешался бывший комкор Горшков, который, повернув горбоносое лицо, давно уже прислушивался к их разговору.

— Ты, Михаил, — попенял он Стрепетову, — или зажал их всех тут в кулак, или разбаловал совсем. За каждой мелочью, как к няньке идут.

Уязвленный этим замечанием бывшего фронтового начальника, генерал Стрепетов набросился на своего водителя так, что тот отшатнулся.

— Могу я со своими товарищами хоть одну ночь спокойно посидеть?!

Пристыженный водитель поспешил удалиться от него на цыпочках, но генерал Стрепетов остановил его властным окриком:

— Открыть окна!

Красными парусами, выплеснутыми ветром из настежь распахнувшихся окон, захлопали шторы. Тотчас же вторглась снаружи влажная свежесть табунной степи. Сладостью первого заморозка и прелью трав задышала она.

— А в городе можно и от запаха сена отвыкнуть, — почмокав губами, сказал Привалов.

Вдруг Шелухин, который давно пасмурно горбился за своим столиком, громко заявил:

— Все! Решаюсь, Михаил Федорович! Бросаю свой дом с виноградным эдемом на сто кустов и переезжаю сюда. Никакого моего терпения больше не хватает. — Он угрожающе добавил: — А тот, кто со мной не захочет сюда поехать, может остаться в эдеме.

Генерал Стрепетов, не скрывая удовлетворения, приподнял щеточку седых усов над белыми молодыми зубами.

— И ты что-то весь вечер ко мне прицеливаешься, Ожогин? Думаешь, не вижу. Али тоже посвататься хочешь?