Снега по колено, потом по пояс, мы проваливаемся, петляем, скрываемся за деревьями, а оглядываясь, видим, как светятся все окна огромного дома. Мы останавливаемся, когда уже невозможно бежать, и падаем в снег. Нет никакой погони. И не было.

Свою зажигалку я выронил там, у подъезда. Птицина, к счастью, цела. Чтобы не подохнуть к утру, необходимо разжечь костерок в какой-нибудь яме и прикрыть его сырыми ветками, чтобы не было дыма. Мы не можем знать, что происходит вокруг. Какие силы и когда задействует противная сторона, и что предпримет законная власть. А главное, как сочетаются и проникают друг в друга эта самая сторона и власть. К недавним трем трупам добавилось ночное побоище, и его главные герои мы. И самое удивительное, что мы живы.

— Не спи, не спи, художник… — я расталкиваю Птицу. Мы наломали сосновых веток, уснули на них подле тлеющего костерка, согрелись даже, а уже скоро накатит, новое утро, и все чудится запах бензиновой гари отовсюду. Это не жестяная коробка с заезжим отребьем рванула вчера после полуночи, подожженная нами, а старая жизнь, унылая и надсадная, взорвалась подле отдельно взятого дома. И новая, отсчет которой пошел с начала того короткого боя с тенями, с оборотнями, с упырьками, (а как иначе назвать их), может быть короткой, но она будет честной. В ней не будет дома с котом и телевизором, не будет никаких выборов и прочей лабуды. Вот она начинается — настоящая жизнь — лес, утро, костер и необходимость двигаться.

От поселка мы убежали километра на четыре и неминуемо утром по нашим следам двинется милиция, наверняка ОМОН, поскольку грань дозволенного уже перейдена. В километре к востоку — старая дорога. По ней можно выйти к озерам. К западу дорога асфальтированная, к райцентру, но она нам заказана.

Искать нас будут на автобусных остановках, в попутках, “МАЗах” и “Икарусах”. Прихватят железную дорогу. Значит, нужно идти в глубь территории, в сторону Большого озера, а до него по ближайшей речушке десять верст. Лед еще держится около берегов, а там, внизу, и вовсе крепок и толст. Но чтобы попасть к речке, нужно пересечь ту самую дорогу до райцентра.

Птица утром невесел.

— Возвращаемся? А то сейчас менты придут, — верно оценивает он ситуацию, — с первыми лучами солнца.

— Ну и что? Я себе смутно представляю, что теперь будет. Даже если меня отпустят с миром, сидеть потом и ждать, когда опять придет бригада?

— А я?

— А ты иди, подумай о семье. Кто там у тебя сейчас дома? Уведи их куда-нибудь.

— Уводи, увози… Ты-то куда? По лесам будешь до Питера добираться?

— По лесам не буду. Но доберусь. Иди и сдавайся. Банды не бойся. Они позже появятся. В ментовке скажи, что я все делал. Зажигалки бросал и остальное. Тебя подержат и выпустят. Помяни мое слово. Тем более, что они из машины успели повыскакивать. А того, что я замочил, обожженного, они с собой увезли. Надо было всю их автоколонну сжечь. Почему мы должны в лесу скрываться? Ночью? Почему они ходят, где хотят, головы режут? Баба та им что сделала? Мало ли, что баксы, дискетки… Если бы взяли мы все молотки да бутылки с бензином и стали их мочить, начиная с восемьдесят пятого года! Увидишь бритого с телефоном и в пальтище и мочишь.

— Да это же мелкие. Люмпен, шестерки.

— Это мы с тобой шестерки, скоты. По баночке засосать — и в люлю. Короче, встречаемся на Гороховой. Кафе помнишь, где мы пиццу жрали? Там Валентина работает. Будет нашим почтовым ящиком. Первый, кто доберется, оставит записку. Все. Иди. Встретимся в городе, отдам тебе половину денег. На нужды обороны. Сейчас нельзя. Менты отберут.

— Пойдем вместе, сдадимся…

— Хватит сдаваться. Иди и бреши им подольше и поубедительней. Мне времени нужно часа три. Скажешь, что я к электричке пробираюсь.

Я ухожу не оглядываясь. Вот-вот начнет светать. Когда я без всяких помех пересекаю дорогу, появляется солнце. До рыбхоза я добираюсь к восьми, трижды проваливаясь в мелких местах.

Жизнь здесь бьет ключом, несмотря на ранний час. Работают и столовка, и ларьки. Я покупаю чудесные красные носки и плоскую фляжку коньяка. И шоколадку. Отойдя за угол, переобуваюсь, срываю пробку и делаю) три больших глотка. Сил моих должно хватить для главного. Сил и везения. Шоколад я съедаю, фляжку завинчиваю и прячу туда, где дискета и деньги. Дом Струкова недалеко, и то, что мне нужно, на месте. Во дворе. Сан он тут же, делает какую-то работу.

— Николаю Иванычу наилучшие пожелания.

— Во! Ты че тут?

— Да дело к тебе некоторое.

— Заходи.

— Ты на озеро пойдешь сегодня?

— Третий день не ходим.

— Забастовали, что ли?

— Бензина нет. Я за свои брал, больше не хочу, сети, между прочим, не снятые. Ну, пошли в дом.

— Иваныч. Хочу тебя на обоюдополезный поступок подвигнуть. Я тебе бензин ставлю, а ты меня по озеру прокатишь.

— Так ты же без снасти. На Щучьем что, не ловится?

— Ты меня, Иваныч, подале забрось…

— Сейчас все едино. Везде не клюет. Да ты одет-то как? Бур где? Удочки? Ведерко?

— Ну тебя с твоей рыбой. Мне на ту сторону надо.

— Ты чо? Шутки шутишь?

— У меня свидание. Вопрос жизни и смерти. А ночь прошла в играх и плясках. Я тут денег заработал, хочу снова жениться, а баба молодая, гордая. Не будет меня в крепости к полудню, и все.

— Во, врет. Во, наворачивает.

— Иваныч. Вот сто долларов. Тут твоя зарплата за два месяца. Ну помоги.