Шрифт:
— Мне некогда слова подбирать: тут такая тетрадка интересная!
— Ну да, интересная! Не верю! — сказал Андрей.
— Ну и не верь! — ответил я, а сам испугался: вдруг он кончит ворчать и заснет! Мне хотелось продолжать разговор: ведь так побурчим-побурчим себе под нос, да и помиримся. — У меня очень интересная тетрадка! — еще уверенней сказал я.
— Ну да! Не верю! — повторил Андрей.
Тогда я собрался с силами и сказал:
— А ты посмотри — и сам убедишься!
Мне показалось, что Андрей очень обрадовался моему предложению. Он вскочил с постели и подбежал ко мне:
— А ну-ка, покажи! Чего уж там такого особенного в этой тетрадке?
Мы подошли к подоконнику — там было светлее.
— Это тетрадь сына старшей сестры санатория, — объяснил я, не глядя на Андрея. — Он куда-то уехал далеко-далеко… А это вот, значит, его тетрадка… Тут он про мать свою пишет. А дальше про школу…
— Любопытно! — сказал Андрей и почесал затылок: «побрел за мыслями».
Ничего особенно любопытного в моем сообщении не было, но ему просто не хотелось ложиться обратно в постель, а хотелось помириться со мной. Я же хотел этого еще в сто раз больше!
— Вот читай отсюда, — сказал я.
— «Когда Лешку Куроптева выдвинули в совет отряда, — зашептал Андрей, — я встал и отвел его кандидатуру. Ребята не понимали — почему. А я сказал, что он дома орет на свою мать и что я ему из-за этого вообще не доверяю. Бородач поддержал меня и все…»
На этом месте Андрей остановился и стал перечитывать последнюю фразу. Он перечитал ее раз пять, не меньше. Лицо у Андрея побледнело и стало каким-то сумасшедшим. «Может быть, от луны?» — подумал я. Да нет, и глаза у него бегали как-то ненормально. И лоб он вытер рукой, словно был полдень и страшная жара.
— Что с тобой? Что случилось? — испуганно спросил я.
— Разве ты не узнаешь? Разве ты не видишь? — буквально задыхаясь, спросил Андрей. — Круглые буквы! И Бородач… Бородач, которого мы никак не могли отыскать!
Он поспешно захлопнул тетрадку и прочитал то, что было написано на ее обложке: «Тетрадь по физике ученика седьмого класса «А» Вани Алексеева».
— Ваня Алексеев! — прошептал Андрей. — Ваня Алексеев!.. Вот они, инициалы «В. А.», которые мы тоже не могли расшифровать!.. Бежим скорей!
— Куда бежим? — не понял я.
— В город! К тому самому месту!.. Проверим!..
— Да ведь уже поздно. Нас никто не пустит.
— А мы и спрашивать не станем. Это же такое дело, такое дело! Прыгай в окно!
Мы как были босиком, в трусах и майках, так и выпрыгнули во двор. И помчались в город.
Андрей быстро отыскал тот самый разрушенный дом: он, оказывается, много раз приходил сюда один, тайком от нас всех.
Луна светила вовсю, и было светло как днем. Андрей раскрыл тетрадку, и мы стали сличать почерки.
— «К партизанам мы пробиться не смогли. Но одну фашистскую баржу все-таки потопили!» — прочитал Андрей. А потом прочитал другое: — «Когда я был маленький, я всегда очень боялся всяких болезней. Но не из-за себя, честное слово! А из-за мамы…» Конечно! Тот же самый почерк! — уверенно сказал Андрей. — И как это ты, Сашка, не обратил внимания? Эх, легкомысленная твоя башка!..
Момент был такой серьезный, что я даже не обиделся. Просто некогда было обижаться.
— Но ведь он же уехал далеко-далеко… И мама ждет его… Значит, он не вернется? — тихо спросил я.
Андрей ничего не ответил. Он только прочитал последние слова, написанные чернильным карандашом на штукатурке:
— «У нас есть одна граната. Оставим ее для себя…»
— Так надо сейчас же разыскать Марфу Никитичну и все рассказать ей, — предложил я.
— Что ты! Что ты! — Андрей замахал рукой. — Пока не надо, пусть еще подождет. Еще хоть несколько дней… Пусть подождет его…
— Но ведь она все равно узнает…
— Конечно, узнает. Потому что мы соберем здесь торжественный сбор и присвоим имя ее сына своему отряду. Вот!
— Это будет очень здорово! — сказал я.
— А пока пусть она ждет его… Пусть еще надеется, пусть…
6 августа
Я много раз бывал на торжественных сборах и слетах — и в школе, и в Доме пионеров, и в клубе папиного завода. Другой бы, уж наверное, давно привык и совсем не волновался, а я вот не могу. Как только услышу звуки горнов и барабанную дробь, как только увижу торжественно плывущие красные знамена, так до того расстраиваюсь, что даже слезы на глазах выступают. То есть расстраиваюсь я, конечно, от радости, а не от какой-нибудь там печали.