Сейчас Нашка уже довольно плохо помнила, что же случилось в доме богатеев, перед тем как ее с руганью и безжалостными тычками, почти ударами, отправили на конюшню, чтобы пороть. Кажется, она плеснула кому-то из гостей вино в морду или вовсе рассекла красиво пущенной тарелкой лоб… В общем, это было давно.

Можно было только подивиться тому, что ее тогда не добили, не запороли до смерти, скорее всего, она выжила из-за возраста. Все-таки даже у тех, кто привык убивать кнутом, тщательно обрывая кожу и мускулы, высекая искры крови из живого еще тела, на детей рука поднималась труднее. Вот оружием детей убивать было бы просто, да и жар боя в таких прямых и быстрых ударах до смерти сказывался, наверное. А пороть, убивать медленно и трудно — это совсем другое. К тому же всегда кажется, что прямой угрозы ребенок не представляет.

Так или иначе, Нашка выжила и после порки, хотя шкура у нее на спине сползала раза три кряду, все никак не приживалась на разорванных, истерзанных в кровавую кашу мускулах. Зато ее продали в гладиаторский гимнасиум, где сначала заставляли прислуживать бойцам, а затем, когда она уже на удивление обжилась среди этих грубых, обреченных на смерть, по сути уже считавшихся мертвыми существ разных рас, с разной техникой боя, стали всерьез тренировать. И тогда же выяснилось, что она не станет гладиаторской волчицей, шлюхой, должной ублажать всякого за скудную похлебку или остатки каши и стакан вина, которыми кормили в казарме, и вполне способна за себя постоять.

Почти незаметно для себя и для остальных Нашка совершенствовалась и училась — жестокости и милосердию, злу и добру, сражению и дружбе, отступлению, уверткам, убийству и желанию жить.

Одного она не смогла понять — почему приходится убивать не за еду, а для потехи каких-то остолопов. Но со временем она привыкла и к этому, чего уж там, мир был устроен именно таким образом и не иначе, этому приходилось только подчиниться.

Второго из противников она убила на удивление быстро, еще удачнее, чем у нее получилось с первым, которому она броском воткнула нож в шею. Этот второй идиот был без шлема, то ли потерял, то ли изначально решил обойтись без него. Он шел, прикрывая от солнца лоб и глаза левой рукой, а правой подготавливал нагинату для далекого выпада, придерживая ее за дальнюю от наконечника треть древка.

Это был хороший прием: если броситься вперед и распластаться в воздухе, можно было существенно увеличить привычную дистанцию поражения. Некоторые даже неплохие бойцы на такую незамысловатую атаку всерьез ловились и умирали, получив четыре-пять дюймов стали в грудь, живот или сбоку, под ребра. Нагината тем и отличалась от чрезмерно плоского протазана, например, что при умелом обращении, когда в ране ее успевали еще и повернуть, почти всегда приводила к очень опасным ранам. И почти всегда, Нашка отлично это знала, такие раны вызывали обездвиживание противника, какой бы волей ни обладал боец, как бы ни рвался еще продолжать бой. А в крайнем случае можно было подождать, пока после такого удара враг ослабеет, и тогда без труда добить его.

В общем, этот второй из местных так и рассуждал. Но он не учел, должно быть, показавшегося ему странным разворота Нашки, когда она вдруг, вместо того чтобы замешкаться, перекладывая дротики в правую бросковую руку, швырнула все три дротика вперед левой, а потом — мерно, как бывает только во сне, уронив меч из правой ладони, вдруг бросила из-за головы два сурикена подряд. Бросала она их в вертикальном вращении. Одна из звездочек, несмотря на то что Нашка так ловко отвлекла противника — и одновременно летящими дротиками, и даже, как она надеялась, падающим из руки мечом, — прошла слишком высоко и попала в затянутую в кожаный доспех брюшину. Это был бы неплохой бросок, если бы на противнике не было доспехов. Но сейчас кончики шестигранника лишь воткнулись в крепкую кожу на пару-тройку линий, толщину которых по традиции все солдаты мира определяли минимальной толщиной лезвия, пригодного для того, чтобы разрезать мускулы противника и при этом не согнуться. Ну в общем, линия — она и есть линия. Зато второй сурикен оказался именно там, где Нашка надеялась его увидеть. Всей плоскостью своей он вошел в мускулы с внутренней стороны левого бедра противника. Именно там, чуть выше колена, ближе всего к коже проходила широкая, очень толстая вена.

Все еще оскалившись от удовольствия, этот дурелом парировал дротики легкими, отбивающими раскачиваниями своего оружия, уклонившись от последнего из брошенных дротиков, а затем выпрямился, с деланым пренебрежением выдернул сурикен из доспеха на животе, повел плечами и даже закинул голову, чтобы рассмеяться… И только тогда понял, что жить ему осталось считанные минуты, потому что по ноге его уже широко текла из вены черная на солнце, неостановимая струя его жизни.

Он выронил нагинату, уселся на песок, пробуя зажать вену, но этим лишь усилил кровотечение. Спасти его мог теперь только умелый лекарь. Но где же такого взять на арене? Нашка забыла о раненом сразу же, едва отвернулась. Подобрала меч и снова пустилась бежать, широкой дугой огибая последнего оставшегося боеспособным противника.

Вот тут-то она несомненно поняла, что это был предводитель отряда гладиаторов, тот, который с радостью убивал этих глупеньких бродячих лицедеев, которые так легко купились на обманчивое предложение выступить на арене местного крювского цирка якобы в потешном, несмертельном состязании. И который не сомневался в своей победе еще четверть минуты назад.

Сейчас он уже не бежал, а стоял, набычившись, не слишком уверенно поворачиваясь за оббегающей его краснокожей дикаркой, и что-то глухо ревел в низко опущенную маску, целиком сделанную из черепа какого-то неведомого зверя. Он даже содрал с плеч свою накидку, вырезанную из кожи дикого полосатого осла, иногда именуемого зеброй, и остался только в жесткой кожаной юбочке, с голой грудью, на которой зачем-то болталась пара охранительных амулетов.

Вооружен он был уже не нагинатой, ее он воткнул в песок, а из-за спины едва уловленным даже Нашкой движением достал отличную каленую спицу, длиной побольше ярда. Тычком такого клинка умелые бойцы мгновенно останавливали и убивали самого могучего быка или борова. Нашка вспомнила, что бить такой гибкой, требующей необычайной точности штукой нужно было в пятно за загривком быка, величиной всего лишь с монету. Но зато действовал этот клинок отлично, мигом лишая зверя способности двигаться. И забирал его жизнь почти так же неумолимо, как буря гасит неприкрытую свечу.