— Так вы меня решили джином упрекнуть?! — возмутился я. — Вы же первый предложили мне выпивку!

— Я увидел, что вы слегка расклеились, и решил немного взбодрить вас. Я не предполагал, что это может привести вас к такому срыву…

— Неужто вы думаете, что ваша воробьиная порция «Бифитера» могла хоть как-то повлиять на меня? — гордо заявил я и машинально добавил: — Побойтесь Бога, Ангел!..

Клянусь, я добавил эти два слова, не вкладывая в них никакого прямого смысла! Для меня, неверующего, это выражение было не более чем восклицанием типа: «О чем вы говорите?» или «Как вы это могли подумать?!»

Ангел же воспринял мои «Побойтесь Бога», как мне показалось, излишне впрямую.

— Я Его и так боюсь, Владимир Владимирович, — серьезно ответил мне Ангел, по-моему, впервые полностью и отчетливо выговорив мое имя и отчество. — Поэтому давайте не будем упоминать Господа в связи с такими вот ничтожными пустяками.

И Ангел показал глазами на пустой стакан из-под божественного «Бифитера».

Тут весь мой запал иссяк, и я скис.

Чего я на него насыпался?.. В то время он был ребенком. Пусть с крылышками, но «ребенком». О том, что рассказывает мне, он и сам узнал много лет спустя. И обвинять его в чем-либо с моей стороны просто свинство!

— Простите меня…

Я чуть было по привычке не сказал «ради Бога», но вовремя удержался и продолжил:

— Насколько я сумел понять, вы когда-то и сами были, так сказать, отлучены…

— Но не от Веры же, Владимир Владимирович, — прервал меня Ангел. — И потом… Я тоже хочу у вас попросить прощения, но любые разговоры о Вере и Неверии мне неприятны. Ничего, что я вот так — без выкрутасов?

— Да, да, конечно, — пробормотал я и вдруг увидел глаза Ангела.

На меня смотрели уже не «девичьи» голубые глаза, излучавшие необыкновенную доброту и внутреннее обаяние. Глаза, принадлежавшие красивому и волевому лицу молодого парня. Что так и поразило меня при нашем первом знакомстве.

Сейчас я увидел холодные темно-синие глаза скандинавского викинга, решительно и опасно убежденного в своей правоте и в своем праве.

Но уже через мгновение глаза Ангела снова посветлели и грозный, непримиримый викинг легко уступил место милому, доброму, интеллигентному и явно очень спортивному пареньку с редким именем — Ангел. И еще более редкой для сегодняшней России специальностью — Ангел-Хранитель.

Я знал о существовании легионов Хранителей… Вернее, Охранников. Они никогда никого не могли уберечь от «заказного» отстрела, сами, бедняги, погибали за очень невеликие деньги и своим Хозяевам служили в основном предметом роскоши.

Чем больше Охраны, тем круче Хозяин! Ну, как в достославные царские времена — изящный золотой портсигар Фаберже с монограммой, выложенной небольшими бриллиантиками голубой воды, или — собственный выезд в карете работы французского мастера Поля Фролло, запряженной четверкой настоящих «непаленых» орловских рысаков.

Но как измерить ценность того, что Настоящий Ангел-Хранитель ночью, в купе скорого поезда «Красная стрела», следующего из Москвы в Санкт-Петербург, протягивает тебе свою большую и могучую длань и спрашивает удивительно мягким, неземным, каким-то «потусторонним» голосом:

— Мир?

Да ведь этому просто цены нет!!! Какие там портсигары, какая Охрана, что за рысаки?..

Конечно же, я хватаю двумя руками крепкую сильную ладонь Ангела, с радостным облегчением пожимаю ее и с чувством отвечаю:

— Конечно — мир! Обязательно — мир.

И думаю про себя — не перебрал ли я с чувствами? Старость проклятая… Сентиментализм в последнее время попер из меня, как из фановой трубы.

… Потом несколько минут мы молча лежим под своими одеялами.

Наконец Ангел говорит:

— А с Лешкой Самошниковым, Владим Владимыч, произошла и вовсе дурацкая история…

… К середине восьмидесятых таким историям не было счета.

На них уже почти не обращали внимания. Подумаешь — из командировки не вернулся, за бугром остался… Или из туристической группы сбежал. Или, как говорится, «моряк сошел на берег» — сиганул через борт и вплавь к чужеземным берегам. А там… Если доплыл — «прошу политического убежища»!

В большинстве случаев при таких побегах политики не было ни на грош. Сплошное вранье про преследования советской властью, Комитетом государственной безопасности и другие страсти-мордасти. Об этом судачили на московско-ленинградских кухнях, слышали от ранее смылившихся, читали у Солженицына, Варламова…

Какие-то детальки слышанного и читанного примеряли на себя и, если хоть что-то приходилось по вкусу, сооружали из чужого матерьяльца себе жалостливую историйку с псевдополитическим запашком и выдавали ее потом доверчивым западным иммиграционным властям за собственную несчастливую советскую судьбу…

Поначалу, в шестидесятых и семидесятых, на Западе таким очень верили и привечали. Делая вид, а возможно, и не соображая, что те, кого взаправду преследовали и сажали под кагэбэшный надзор, за границы своей великой родины не ездили. Их к таким поездкам и на пушечный выстрел не подпускали.