— Вен зи волен, — почему-то по-немецки ответил я Ангелу и тут же попытался пояснить: — Как хотите.

— В таком объеме я еще помню немецкий, — улыбнулся Ангел. — Может, приляжете?

Я послушно лег на свою постель и даже прикрыл глаза.

— Вот как мы сделаем, — услышал я Ангела. — Я начну вам рассказывать, а если вы сами захотите разглядеть что-либо поотчетливее, то стоит вам только проявить это желание…

— Вас понял, — сказал я, не открывая глаз.

— Льеша, — в предпоследнюю германско-демократическую ночь спросила Юта Кнаппе, — можно я буду называть тебя Алекс?

— Нет, — ответил Лешка. — Нельзя.

— Но здесь, на Западе, все русские Алексеи и Александры сразу становятся Алексами. Курцнаме — это очень удобно. Короткий имя.

— Хочешь короткое имя — продолжай называть меня Льеша. Короче только Том, Ким или Пит. Но это не русские имена. А я стопроцентно русский. Хотя наполовину и еврей… — рассмеялся Лешка.

— О!.. — воскликнула удивленная Юта, не выпуская из рук внушительные Лешкины мужские половые признаки — славное отцовское наследие Сереги Самошникова. — А кто? Мама одер… Мама или фатер?

— Мама, — с нежностью сказал Лешка.

— Зе-е-ер практишь!.. Это очень практично, — восхитилась Юта.

Лешка вспомнил закулисный разговор с актером, игравшим его «брата Александра» в обязательной репертуарной лениниане, и усмехнулся.

«Вот они — щупальца международного сионизма! Неужели этот подонок был прав?!» — подумал Лешка, а вслух сказал:

— Перестань шуровать у меня между ног. Убери руки. Ему тоже отдых требуется. Совсем заездили беднягу… А почему ты считаешь, что мама юде — это практично?

Но юная фрау Кнаппе и не собиралась выпускать из рук такую замечательную добычу. Она только слегка ослабила хватку и сказала трезвым, расчетливым голосом — таким, каким обычно разговаривала у себя на работе в кафетерии при Доме офицеров:

— Это практично потому, что свой еврейский националитет ты можешь утвердить — если юде твоя мама. Папа — нет.

— Мне-то это на кой? У нас с этим «националитетом» только заморочки всякие, — отмахнулся Лешка.

— Но ты можешь немножко съездить в Федеративные земли. Там везде есть «юдише гемайнде» — они помогают русским. Таким, как ты. Или на два дня. На субботу и воскресенье. Завтра и послезавтра тебе не надо играть театр. Генералы делают для вас парти. Шашлык и баня, — добавила Юта брезгливо. — А мы поедем туда…

— Мы?.. — Лешка наконец высвободился из цепких пальчиков Юты и уселся на ее постели.

— Да. Ты и я. И еще один поляк. Он меня туда возит. Я буду там немного работать, а ты гулять и смотреть. Хочешь?

«Чем черт не шутит? — подумал Лешка. — Когда еще такой случай представится?..»

— Это не страшно, — сказала Юта. — Два дня урлауп. Отдых. Я туда езжу два раза в месяц.

Деловитая и прехорошенькая Юта действительно два раза в месяц нелегально пересекала эту бредовую и жестокую границу, когда-то безжалостно разрубившую одну страну на две очень неравные части.

Происходило это следующим образом.

Из польской Познани в соответствии с условиями Варшавского Договора еженедельно в столовые различных советских воинских соединений, расквартированных на земле «нашей» Германии, приходили огромные автофургоны-рефрижераторы с овощами и фруктами.

В танковый корпус, где работала вольнонаемная фрау Кнаппе, всегда приезжал один и тот же польский водитель Марек Дыгало. Молодой и здоровый хитрюга Марек на потрясающей смеси польского, немецкого и русского тут же сговорился с хорошенькой немочкой, что та будет получать от него два неучтенных ящика любых овощей и фруктов, которые она сможет распродать через офицерский кафетерий, а вырученные денежки будет складывать в свой собственный карманчик.

За это представитель дружеского соцлагеря польский водитель Марек Дыгало, разгрузив свой фургон, будет оставаться ночевать у фрау Юты, пользовать ее во все завертки, а утром уезжать к себе в Познань.

«Ни любви, ни тоски, ни жалости… Даже курского соловья…», как писал один известный советский поэт.

«Товар — деньги — товар». Хрестоматийная марксистская экономическая схема, тщательно подогнанная Мареком и Ютой под условия Варшавского Договора того времени.

Через некоторое время оборотистый и наглый Марек Дыгало вместе со своим фургоном стал по совместительству сотрудничать и с небольшой польской фирмой, находящейся в городке Зелена Гура, что на полпути от Познани до гэдээровской границы.

Эта польская фирма изготавливала «итальянскую» мебель в стиле «позднего барокко». Отдавая должное полякам, следует отметить, что мебель эта была изготовлена превосходно! И с огромным успехом уходила в западногерманскую торговую фирму. Которая, щедро расплатившись с польскими умельцами, втридорога распродавала эту «только что полученную из Милана» мебель в богатые немецкие западные дома.

Мебельные зеленогурцы открыли для Марека Дыгало постоянно продлеваемую визу в Федеративную Республику Германию, и отныне Марек Дыгало загружал свой фургон наполовину польскими морковками и яблоками, а наполовину — «итальянской» мебелью в стиле «барокко».