— Не надо, — сказал Лешка. — Давай спать.

Гриша захрапел секунд через тридцать.

Лешка лежал на узеньком диванчике, широко открытыми глазами смотрел в черный потолок. Газетка, которая должна была появиться на свет только завтра, через восемнадцать часов, УЖЕ была у него под подушкой!

Теперь Лешка задалбливал в память клички выигравших лошадей и очередность их победных заездов:

«Первая — Дженифер. Второй — Шагал. Ничего себе кликуха для жеребца! Третий — Клиф, четвертый… Кто же четвертый? Мать-перемать!..»

Воспользовавшись тем, что Гриша храпел, уткнувшись носом в стенку, Лешка осторожно вытащил из-под подушки спрятанную там газету и при свете лунной полоски, просочившейся в темную комнату, отыскал четвертую строчку в информационной сводке с ипподрома.

«Четвертый — Бобо!.. Ну, правильно же! Черт бы его побрал… Четвертый — Бобо. Бобо!..»

Боясь шелестеть страницами, Лешка осторожно сложил газету и снова засунул ее себе под голову. Дальше пошло легче:

«…пятый — Вилли, шестой — Адонис, седьмой — Чарли-Браун, восьмая — Пикулена. Пикулена-Аку-лена… Девятый — Тимбер, десятый — Томми!.. Уф… Итак, сначала: первая — Дженифер, второй — Шагал… Простите, дорогой Марк Захарович, я тут совершенно ни при чем… Третий — Клиф…»

Здесь механическое заучивание лошадиных кличек как-то само собой было внезапно вытеснено мыслью, что все происходящее с Лешкой Самошниковым за последнее время странным и дивным образом трансформируется из гнусного, опасного и губительного в некое подобие случайных удач!

Будто кто-то незримый пытается спасти Лешку, уберечь, охранить.

Вот только с советским посольством ничего не вышло… Ну, так ведь эту систему никому не сломить! Ни Богу, ни дьяволу.

А так во всем остальном просто чудеса какие-то: загулял было Лешка по-черному от беспросветицы и беспомощности, и вот на тебе — как отрезало!

Затосковал по теплу человеческому, по слову доброму, по ласке женской, захандрил от одиночества — Лори появилась нежданно-негаданно!..

А сегодня на мосту?.. Будто кто-то за шкирку удержал его на этом свете!

Словно следит за Лешкой могучая, невидимая, потусторонняя сила! Вот откуда… откуда появился сегодня на Кайзер-бркжке в такой поздний час голубоглазый мальчишка с длинными белыми волосиками и этой потрясающей ЗАВТРАШНЕЙ газеткой?!! Откуда? Откуда он примчался своим фантастическим, удивительным летящим бегом?! Кто он? Кто его послал?.. Да!.. Совсем забыл! А как оказалась у меня в кармане монета в одну марку?! Я же прекрасно помню, что все дочиста выгреб из карманов и оставил на кухонном столе. Дескать, ничто мне уже больше никогда не понадобится… Откуда марка-то?! Тем более что для телефона-автомата было достаточно тридцати пфеннигов…

Лешка и не заметил, как задремал.

И тут же приснился ему тот голубоглазый мальчишка с Кайзер-брюкке. Он держал Лешку за руку, как когда-то доверчиво цеплялся за него совсем маленький Толик-Натанчик, смотрел на длинного Лешку снизу вверх и говорил негромко, словно извинялся:

— А я и не знал, что для звонка из телефонного автомата нужно всего тридцать пфеннигов — три монетки по десять. Этого мы еще не проходили…

— Владим Владимыч… Владимир Владимирович! Откройте, откройте глаза. Вот так… — услышал я голос взрослого, сегодняшнего Ангела. — Возвращайтесь, возвращайтесь, Владим Владимыч.

Характерные звуки бегущего в ночи поезда стали проступать все явственнее, возникли очертания нашего уютного купе, приглушенный свет над противоположным «Ангельским» лежбищем, пустой стакан на столике, и, наконец, сам Ангел в своей веселенькой пижамке стал вырисовываться на экране моего сознания…

Лицо маленького — лет двенадцати — белобрысенького мальчишки с голубыми глазами, которого я только что видел во сне Леши Самошникова, стало преображаться, взрослеть, голос его уже разительно отличался от ломкого, мальчишечьего голоса, светло-голубые глаза потемнели до синевы, а большая и сильная ладонь его легла мне на плечо в осторожном и бережном желании вернуть меня из ночи Того Времени в ночь Времени моей сегодняшней старости.

— То вы сами рветесь из Того Времени в Это, то вас буквально за уши не вытащить оттуда, — улыбнулся мне Ангел. — Простите меня, пожалуйста, что я прервал ваш просмотр, но — не помню, говорил я вам или нет, — подолгу находиться в Том, Ушедшем и Прошлом Времени для пожилого человека вредно и небезопасно. Утрачивается четкое ощущение сиюминутной реальности, появляется некая ностальгическая растерянность, сбивается шкала оценок… Да мало ли?

Как и любой неисправимый курильщик, я долго кашлял после пробуждения и, получив наконец возможность вдохнуть полной грудью, сказал:

— Слушайте, Ангел! С этой «Завтрашней газетой» — трюк совершенно феноменальный! Да еще в двенадцать лет — уму непостижимо!

— В тринадцать, — поправил меня Ангел. — Нам с Толиком-Натанчиком исполнилось по тринадцать лет одновременно. Но ему стукнуло тринадцать в колонии строгого режима, а мне в Германии, именно в тот день, когда мы с Лешей Самошниковым и Гришей Гаврилиди были в Бонне, в советском посольстве.

— Мне, Ангел, безумно интересны ваши впечатления от посещения нашего посольства того времени. Сохранились ли они в вашей памяти?