— Надо же им хоть чем-то заняться, так я разумею, — сказал тот и поднял бидон, собираясь уходить.

— Минутку, парень — возьми вот и купи себе чего-нибудь.

Он протянул банкноту, приготовленную специально для этого случая.

— Я пошел с вами не ради денег.

— Знаю.

— Оба мы были хороши… Ну спрячьте ваши деньги.

— Я буду рад, если ты возьмешь. Я, как ты понимаешь, далеко не бедняк, а тебе это может пригодиться. Сводишь куда-нибудь свою девчонку или отложишь на новый костюм. Одним словом, сделаешь себе приятное.

— А вы честно не из последнего?

— Честно.

— Ну что ж, я найду, как потратить эти деньги, не сомневайтесь. Знаете, люди нечасто поступают так красиво, как вы.

Конвей мог бы возвратить комплимент. Свидание получилось тривиальным и сыроватым, и все же оба они вели себя идеально. Они никогда больше не встретятся и даже не узнают имени друг друга. После сердечного рукопожатия паренек быстрым шагом пошел по тропинке. Солнце и тень играли на его спине. Он не обернулся, однако его рука, для равновесия оттопыренная, махнула в подобии прощального жеста. Желтое пятно поглотила зелень, тропинка сделала поворот, он скрылся из виду. Возвратился в свою жизнь, и в утренней тишине можно услышать его смех, когда он начнет балагурить со служанками.

Конвей выждал некоторое время, как было задумано, и тоже пошел возвратным путем. Удача его не подвела. Он никого не встретил ни в зеленом амфитеатре сада, ни на лестнице в доме, но, как только он очутился у себя в комнате, минуты не прошло, и вошла горничная с утренним чаем.

— Простите, молочник сегодня опять опоздал, — сказала она.

Конвей с удовольствием выпил чаю, помылся, побрился и нарядился по-городски. Когда он спускался по лестнице, в зеркалах отражался холеный столичный житель. Сразу после завтрака подали машину и отвезли его до станции, и он совершенно искренне признался Тревору Доналдсону, что замечательный этот уик-энд надолго сохранится в его воспоминаниях. И Тревор, и его супруга поверили Конвею, и лица их просияли.

— Приезжайте еще, непременно приезжайте, — кричали они вслед отходившему поезду.

В вагоне он просмотрел гораздо меньше прессы, чем успевал обыкновенно, а улыбался про себя гораздо больше. С этим незнакомым пареньком было так замечательно. Все помнится до мелких подробностей — вплоть до особенностей его кожи. Этот случай сделал Конвея еще более уверенным в себе. Этот случай увеличил в нем ощущение силы.

Он не видел Тревора Доналдсона еще несколько недель. Они встретились уже в Лондоне, в клубе — чтобы позавтракать и немного поговорить о делах. По не зависящим от них обстоятельствам встреча проходила в менее дружественной обстановке. Благодаря перегруппировке в финансовом мире их интересы стали теперь диаметрально противоположными, и если один из них продолжал делать на алюминии деньги, другой их лишь терял. Поэтому беседа получилась довольно осторожной. Доналдсон, как слабейшая сторона, чувствовал себя усталым, и его это беспокоило. Насколько ему было известно, он не допустил промахов, но он мог ошибиться нечаянно и стать еще беднее, и утратить свое положение в графстве. Он враждебно смотрел на визави и думал, чем бы ему насолить. Сэр Ричард все это прекрасно понимал, но не испытывал ответной враждебности. Во-первых, он ощущал себя победителем, а во-вторых, вообще был не склонен к ненависти. Возможно, они последний раз встречаются в неформальной обстановке, однако он вел себя как обычно — приятно и мило. Во время завтрака ему хотелось выяснить, насколько Доналдсон осознает угрожающую ему опасность. Клиффорду Кларку (который был союзником Конвея) это не удалось.

Посетив туалетную комнату, где они мыли руки в соседних раковинах, они сидели напротив друг друга за маленьким столиком. В продолговатом зале другие пары немолодых мужчин ели, пили, тихо беседовали, подзывали официантов. Разговор начался с любезных расспросов о миссис Доналдсон и юных мисс Конвей. Потом Конвей что-то пошутил насчет гольфа. Тогда Доналдсон сказал изменившимся голосом:

— Гольф, говоришь? Хорошо хоть, что в гольф теперь можно играть где угодно. Я-то думал, что мы прочно обосновались в сельской местности, но оказалось, что все весьма и весьма шатко. Для нас это большое разочарование, потому что мы поселились там во многом из-за игры в гольф. Оказывается, деревня не совсем то, что кажется на первый взгляд.

— Я это слышал не раз.

— Моей жене там очень нравится. Она разводит своих силихэмов, цветы, занимается благотворительностью, хотя в наши дни о благотворительности говорить как-то не принято. Не знаю, почему. Мне всегда казалось, что это хорошее слово — благотворительность. Она активистка женской организации, но Конвей! — Конвей, вы не можете себе представить, насколько несносны в наши дни деревенские дамы. Разумеется, они ежегодно прокатывают миссис Доналдсон на своих выборах. А сколько она делает для селян!

— О, это очень в духе времени. Каждый так или иначе сталкивается с этим. Я, к примеру, не вижу от своих клерков даже малой толики должного уважения.

— Зато они отлично вам служат, а это больше, — мрачно изрек Доналдсон.

— Отнюдь. Хотя, может, они вовсе не плохие люди.

— Что ж, может, дамы из попечительского совета тоже когда-нибудь станут добрее. Но моя супруга в этом сильно сомневается. Конечно, нашей деревне не повезло еще и потому, что в ней построили эту злосчастную гостиницу. Она оказывает такое дурное влияние. На днях в местном суде разбирали экстраординарный случай, связанный с этой гостиницей.

— Она и впрямь выглядит довольно вызывающе. Неудивительно, что туда тянет всякий сброд.

— У меня, кроме того, всё проблемы, проблемы, проблемы с местной управой по поводу уборки мусора и еще одна забота — она сведет меня с ума — о праве проезда по церковным лугам. Я уже начинаю терять терпение. И даже порой спрашиваю себя — разумно ли было уезжать в деревню и стараться быть полезным местному магистрату. Благодарности не жди. Нас так и не приняли за своих.

— Понимаю вас, Доналдсон. Сам бы я ни за что не поселился в деревне, даже такой красивой, как ваша, даже если имел бы возможность. Я привык к городской квартире, на каникулы снимаю для девочек небольшой меблированный коттедж, а когда они окончат школу, будут жить часть времени со мной, а часть — за границей. Я не верю в нетронутую Англию, столь же прекрасную, какими порой бывают англичане. Может быть, выпьем кофе?