— Архон!

В благоуханном воздухе стояла тишина.

— Куда он запропастился! — проворчал Орфет.

Где-то совсем близко прозвучал голос Алексоса, звонкий и чистый.

— Орфет, я здесь.

Он стоял на пьедестале. Одной рукой обвил колени статуи и выпрямился. Мрамор словно бы колыхнулся.

— Алексос! — в тревоге взвился Орфет. — Спускайся!

Архон стоял, сосредоточившись, слегка покачиваясь. Обнимал свои собственные колени. Заглянул себе в лицо.

— Как же я красив, — проговорил он.

Сетис никогда не бывал на Острове.

Это была запретная зона, и, поднимаясь в паланкине по священной дороге, он чувствовал, как вокруг них смыкается неведомый гнев, клубятся теплые запахи и сновидения, проклятия и тайны. Это была обитель Бога, Святилище Девятерых, здесь звучат священные слова и исполняются древние ритуалы, а они одним своим присутствием оскверняют его.

Если Аргелин и ощущал то же самое, то не подал виду. Как только паланкин остановился, он выскочил. Перед ним высился Храм, белел в звездном свете мраморный фасад. Солдаты широко распахнули бронзовые двери, едва не сорвав одну створку с петель. Вдоль дороги тянулась стройная колоннада, вверх вела заросшая травой лестница.

Ночь стояла безмолвная.

Даже море затаило дыхание. Потом откуда-то поблизости, из загона, донесся трубный рев пленных слонов. Люди Ингельда попятились, и даже сквозь прорези шлемов были заметен ужас в их глазах.

Они дотронулись до причудливых амулетов, пробормотали слова молитвы чужеземным богам.

Аргелин обернулся.

— Пусть статую свалят еще до зари.

Ингельд спросил:

— Этот бог. Его сила разбита?

— Я забрал его силу, — сказал Аргелин, бросил Сетису: — Следуй за мной! — и пошел вверх по лестнице. Сетис положил перо в корзину со свитками, поднял ее на плечо. В воздухе стоял приторный запах полыни. У него закружилась голова.

«Сделай же что-нибудь, — беззвучно взмолился он. — Сделай что-нибудь!»

Они вошли в темноту храма. На миг Сетису показалось, будто Бог из глубины взирает на него и обиженно улыбается. Он остановился.

В темноте гортанным эхом разнесся голос Ингельда:

— Что-то не так.

Аргелин обернулся.

— Боишься, северянин?

Вдруг Храм содрогнулся. По стенам словно пробежала рябь, из глубины каменных плит донесся глухой стон. Земля под ногами всколыхнулась. Сетис вскинул руки, чтобы не упасть. Где-то в темноте с грохотом упала каменная плита.

Медленно утихло эхо. Мир словно накренился, в воздухе повисла густая пыль. Первым пришел в себя Ингельд. Он заговорил, и его голос прозвучал безо всякого выражения, как будто в здании нарушилась акустика.

— Когда земля трясется, это значит, бессмертные подают нам весть. Мы уходим из этого места, великий царь.

Аргелин побелел от ярости.

— Здесь часто бывают землетрясения, и они ничего не значат! Вы сделаете, как я велел. Разобьете глупую ухмылку на лице этого мальчишки!

Он развернулся, поднял глаза и вдруг застыл как вкопанный. Сетис ахнул.

Пьедестал был пуст.

Двери в царство смерти очень малы и открываются неожиданно.

Они таятся в ядовитых зубах змеи, в хвосте скорпиона, в листьях аконита, в полете копья. Войти в них может каждый, в любую минуту.

Смерть проста, но люди усложняют ее. Они придумывают к ней дорогу, нагружают себя богами. Сочиняют мифы о царях, колдунах и младенцах.

Повсюду в пустыне умирают живые существа. Умирают молча, миллионами, каждый час, каждый миг, и не устраивают из этого суеты. Но люди о них не думают.

Я был и насекомым, и кошкой, и бабуином. Прошлой ночью я превратился в мышь, которую унес ястреб. Не успел я пикнуть, как меня сожрали, и место, куда я попал, было темным и красным.

Я бы рассказал, если бы меня спросили.

Я бы сказал, что из Садов нет дороги назад.

Точнее, только одна.

Яростный рев Аргелина был слышен даже в Нижнем Доме.

Мирани распахнула дверь и втащила Орфета.

— Сюда! В кухню!

Он вошел. У него на руках бессильно обвис бледный Алексос. У дверей стояла скамья, усеянная обглоданными костями, Мирани смахнула их, и толстяк уложил мальчика. Его голова бессильно свесилась набок.

— Что нам делать? — простонал Орфет.