Морсфагена это, похоже, разочаровало. Тело Ребенка увезли из комнаты – оно будет жить, хотя никогда уже не станет вместилищем разума. Я им этого не сказал, поскольку еще не выбрался из здания ИС и из цепких рук военных. Морсфаген не простит мне такого фокуса, и мне очень не хотелось бы оказаться поблизости, когда он узнает правду, Я принял душ, смывая многонедельный запах больничной койки. Горячая вода разогрела одеревеневшие мышцы, и одеваться мне было уже не слишком тяжело. Когда я надел куртку и посмотрел на себя в зеркало, Морсфаген сказал:

– Ваш стряпчий ждет внизу.

Я удержался от уничижительной реплики, потому что знал: именно этого он и ждет. Генерал упорно искал повод задержать меня – силой или превентивным арестом. Почему мы не поладили с самого начала и почему теперь наши распри переросли в ненависть? Этого я не знал. Конечно, мы принадлежали к совершенно разным человеческим типам, но наше противостояние было чем-то большим, нежели столкновение непохожих личностей.

– Спасибо, – вежливо ответил я, и у Морсфагена не осталось причин для гнева. Я прошел к двери, открыл ее и почти миновал коридор, когда наконец услышал:

– Пожалуйста.

Я обернулся и посмотрел на генерала – он улыбался той самой холодной улыбкой ненависти, к которой я уже успел привыкнуть. Он, конечно, сказал "пожалуйста", но в этом слове не было искренности. Морсфаген понял меня и знал, что я понимаю его.

– Мы свяжемся с вами послезавтра, – сказал он. – У нас много работы, но после всего, что вы пережили, вы заслуживаете отдых.

– Благодарю вас.

– Не за что.

На этот раз он ухмыльнулся. Закрыл дверь и пошел к лифтам в сопровождении темноволосого голубоглазого солдата шести футов четырех дюймов ростом. По дороге мы ни о чем не говорили – не потому, что испытывали обоюдную неприязнь, просто нам не о чем было говорить; мы напоминали физика-ядерщика и необразованного плотника, встретившихся на званом вечере, – они не смотрят друг на друга с высокомерием, но их разделяет пропасть, делающая невозможным нормальное общение.

Харри ждал меня в холле, беспокойно теребя свою шляпу, и, едва двери лифта открылись, стиснул злосчастный головной убор своими сильными ручищами и решительно двинулся к нам. Он улыбался – и это была первая искренняя, дружественная улыбка, которую я увидел с тех пор, как очнулся в теле Ребенка.

Я даже не пытался сдержать слезы. Очень уж любил этого неуклюжего, неряшливо одетого коротышку ирландца, хотя большую часть жизни скрывал эту любовь, может быть потому, что рано научился ненавидеть и презирать, чтобы защитить себя. Когда Харри вырвал меня из мирка ИС-комплекса и показал, что такое настоящая преданность, я не утратил своих опасений. Легче жить, не привязываясь к людям, чтобы позднее, когда тебе причинят боль, ты не доставил противнику удовольствия увидеть твои страдания. Но теперь мне не было до этого дела, и глаза мои повлажнели от слез – неосторожного свидетельства любви.

Мы поспешили через холл к лифтам и спустились в подземный гараж, где дежурный подвел Харри его ховеркар, получил от него на чай и отступил в сторону. Мы выехали из огромного здания, озаренного множеством огней, и, только оказавшись на улице, вздохнули с облегчением, словно многотонный камень свалился с наших плеч. Лишь сейчас, оказавшись вне пределов досягаемости микрофонов, которыми начинены все государственные учреждения, мы обменялись первыми словами.

– Ну, теперь расскажи мне обо всем, – попросил он, переводя взгляд с улицы, укрытой свежевыпавшим снегом, на меня. – Они не позволяли мне навещать тебя чаще раза в неделю.

– Ты видел только плоть и кровь. Все это время я был внутри Ребенка, заперт в его разуме.

– Так я и думал. Но эти, – он жестом указал куда-то назад, и на лице его отразилось отвращение, – эти смазливые мальчики в форме – я им не доверяю.

– Они действительно не заботились о моем теле как следует. Желудок усох. А в остальном я в порядке.

Он фыркнул.

– Ну, рассказывай же!

– Сначала ты. Я отсутствовал месяц и не имею ни малейшего понятия о том, что здесь происходило. Когда я уходил, едва не объявили войну. Китайцы и японцы перешли русскую границу, кажется, сбросили ядерную бомбу на город…

Харри помрачнел и стал смотреть на дорогу, не говоря ни слова. На улице было темно, голубоватый свет фонарей и снегопад рождали странные призрачные видения. Машины проезжали очень редко.

– Войну объявили через два дня, – наконец сказал он.

– Мы победили?

– Отчасти.

Я видел улицы, совершенно не пострадавшие, заполненные нашими солдатами и полицейскими.

Однако это же выдавало не вполне нормальное положение вещей. На каждом углу стояли полицейские "ревунки", копы обозревали темные улицы, провожая нас быстрыми сумрачными взглядами, хотя и не порывались преследовать.

– Отчасти? – переспросил я. К тому моменту, как мы проехали город, Харри подвел итоги войны, длившейся почти месяц:

– Китайцы на самом деле уничтожили Завитинск, и там нет больше ничего, кроме пыли и обломков. Из достаточно многочисленного населения города спаслось шесть сотен человек.

Белогорск пал, его лаборатории захвачены и взяты под охрану Народной армией Китая – эвфемизм для названия вооруженной руки пекинской диктатуры и их японских союзников. Через день китайцы вошли в Свободный и Шимановск, отхватив таким образом кусок русской территории.