— У тебя отец был охотник? — спросил я. Вопрос продумал еще в другом углу комнаты. Но едва он вырвался из моих уст, стало непонятно, почему я вообще решил, что это удачный способ завязать беседу. Может, читал что-нибудь о снайперах — о Пчелинцеве, который в детстве, кажется, стрелял белок.

— Чего?

— Отец… у тебя… Я подумал, может, ты от него так стрелять научилась.

Непонятно, чего было больше в ее синих глазах — скуки или отвращения. Вблизи, при свете коптилок и очага, я видел, что на лбу у нее россыпь красных прыщиков.

— Нет, мой отец не был охотником.

— Я думал, многие снайперы начинают с охоты… Или читал где-то.

Вика больше на меня не смотрела — вернулась к созерцанию горного козла. Чучело интереснее меня. Остальные партизаны наблюдали за мной, подталкивая друг друга локтями и ухмыляясь, перешептывались, посмеивались.

— А немецкая винтовка у тебя откуда? — спросил я в отчаянии, как игрок, который все ставит и ставит, а карты ему сдают все хуже и хуже.

— От немца.

— А у меня нож немецкий. — Я задрал штанину, расстегнул ножны и повертел нож в руке, чтобы на блестящей стали поиграл свет. Нож ее заинтересовал. Она протянула руку, и я передал. Она проверила остроту у себя на предплечье.

— Бриться можно, — сказал я. — Нет, тебе, конечно, не надо… то есть…

— Где нашел?

— У немца.

Она улыбнулась, а я возгордился своей репликой, точно сказал что-то невероятно умное, ответив на ее скупую реплику своею.

— А немца ты где нашел?

— Мертвый парашютист в Ленинграде. — Я надеялся, что прозвучало достаточно туманно, будто оставалась возможность того, что парашютиста убил я сам.

— Они уже в Ленинград высаживаются? Началось?

— По-моему, просто десант. Прорвались немногие. Не заладилось у фрицев. — Мне казалось, что звучит веско и ненарочито, как будто я из тех убийц, что о поверженных врагах упоминают мимоходом.

— Ты сам его убил?

Я открыл рот, уже готовясь соврать, но она так посмотрела на меня, губы у нее так искривились в усмешке, которая привела меня в ярость своею снисходительностью, что мне сразу же захотелось поцеловать…

— Его мороз убил. Я просто увидел, как он спускается.

Она кивнула и вернула мне нож, потом закинула руки за голову и потянулась, широченно зевнув. Рот прикрыть даже не постаралась. Зубки у нее были совсем детские — мелкие, росли вразнобой. Выглядела она довольной, будто наелась до отвала ужином из девяти блюд с лучшими винами, хотя я видел, что грызла она только черную редьку.

— Мороз — самое старое оружие у родины-матери, — добавил я. Фразу эту я услышал от какого-то деятеля по радио. И незамедлительно пожалел, но слово — не воробей. Может, то есть и правда, только уже несколько месяцев это был расхожий штамп нашей пропаганды. Даже от словосочетания «родина-мать» я себя почувствовал глупым пионером на маршировке в парке — беленькие рубашечки, красные галстуки, «Взвейтесь кострами» дружным хором.

— У меня тоже есть нож, — сказала Вика, вытаскивая из ножен на поясе кинжал с березовой рукояткой и протягивая мне.

Я покачал нож в руке. На тонкой стали лезвия виднелись разводы — словно круги по воде шли.

— Чего-то хлипкий.

— Он не хлипкий. — Вика подвинулась ближе и кончиком пальца провела по клинку. — Это дамасская сталь.

Она сидела так близко, что я мог в деталях рассмотреть завитки ее уха и едва заметные морщинки, пересекавшие лоб, когда она поднимала брови. В волосах у нее запуталось несколько еловых иголок, и я подавил в себе порыв их оттуда бережно убрать.

— Называется «пуукко», — сказала Вика. — Такие дают всем финским мальчишкам, когда они взрослеют.

Она приняла у меня нож и наклонила против света — полюбоваться игрой огня по металлу.

— Лучший снайпер на свете — финн. Симо Хяйхя. «Белая смерть». В Зимнюю войну — пятьсот пять уничтоженных солдат и офицеров.

— Так ты его взяла у финна, которого сама застрелила?

— Купила за восемьдесят рублей в Териоках. — Она сунула нож обратно в ножны на поясе и оглядела комнату: чем бы поинтереснее заняться?

— Может, ты «Красной смертью» станешь, — сказал я. Не хотелось, чтобы разговор обрывался, я знал: оборвется — и мне ни за что недостанет мужества снова заговорить. — Ты хорошо стреляла. Айнзацгруппы, наверное, не привыкли, что от них отстреливаются.

Вика ровно посмотрела на меня своими холодными синими глазами. Во взгляде этом было что-то нечеловеческое — что-то в нем было от хищника, прямо-таки волчье. Она сложила губы трубочкой. А потом покачала головой:

— С чего ты взял, что это айнзацы?