Пока охранники выходили, захлопывали за собой дверь и запирали, пока от нас уносили свет, военный смотрел на меня. Перед возвращением тьмы я разглядел его лицо, потому и запомнил: высокие казацкие скулы, губы слегка кривятся в усмешке, соломенные волосы, а глаза такие голубые, что любой арийской невесте понравятся.

Я сидел на верхней койке, а он стоял на каменном полу, и по тишине я понимал, что с места он не сдвинулся. В темноте мы по-прежнему разглядывали друг друга.

— Еврей? — спросил военный.

— Что?

— Ты еврей? Похож на еврея.

— А вы на фашиста.

— Я знаю. Ich spreche ein bisschen Deutsch [3] , к тому же. Просился в разведку, да разве послушают? Так ты, значит, еврей?

— А вам какое дело?

— Нечего стыдиться. Мне нравятся евреи. Эмануил Ласкер у меня второй любимый шахматист. На одну ступеньку ниже Капабланки… А Капабланка — это Моцарт, чистый гений. Нельзя любить шахматы и не любить Капабланку. А вот в эндшпиле никто не сравнится с Ласкером. Еда есть?

— Нет.

— Руку протяни.

Наверняка ловушка. Мы так в детстве играли, ловили дураков. Он сейчас меня по ладони шлепнет или я так и буду сидеть с протянутой рукой, пока не пойму, что меня облапошили. Но раз предлагают еду, отказываться нельзя, хоть и поверить трудно. Я вытянул руку во тьму и стал ждать. Через секунду у меня на ладони лежал ломтик чего-то холодного и жирного. Не знаю, как он отыскал мою руку, но как-то нашел, причем сразу, не шарил.

— Колбаса, — сказал он. Помолчал. — Не переживай. Не свиная.

— Я ем свинину. — Понюхав колбасу, я отгрыз кусочек. От мяса она отличалась так же, как пайковый хлеб от настоящего, но в ней был жир, а жир — это жизнь. Я жевал этот ломтик как мог медленно, чтобы хватило на подольше.

— Чавкаешь, — раздалось замечание из тьмы. Скрипнуло — военный сел на нижнюю койку. — И полагается говорить «Спасибо».

— Спасибо.

— На здоровье. Как зовут?

— Лев.

— А фамилия?

— А вам какое дело?

— Да просто вежливость, — сказал он. — Например, если я с кем-нибудь знакомлюсь, я говорю: «Добрый вечер, меня зовут Николай Александрович Власов, друзья называют меня Коля».

— Да вам просто хочется узнать, еврейская у меня фамилия или нет.

— А еврейская?

— Да.

— Ага. — Он удовлетворенно вздохнул: инстинкт его не подвел. — Спасибо. Даже не знаю, чего ты так боишься ее называть.

На это я не ответил. Если он не знает чего, нет смысла и объяснять.

— И за что ты здесь? — спросил он.

— Поймали. Дохлого фрица обирал на Воинова.

Военный встревожился:

— Фрицы уже на Воинова? Началось?

— Ничего не началось. Он летчик с бомбовоза. Выбросился с парашютом.

— Наши сбили?

— Мороз его сбил. А вас за что?

— Да по глупости. Думают, я дезертир.

— Чего не расстреляли?

— А тебячего не расстреляли?

— Не знаю, — признался я. — Сказали, что я «как раз капитану».

— А я не дезертир. Я студент. Я диплом защищал.

— Да ну? Диплом? — Никогда у дезертиров не бывало глупее предлога.

— «Трактовка "Дворовой псины" Ушакова сквозь призму современного социологического анализа». — Он подождал, что я на это отвечу, но мне сказать было нечего. — Знаешь такую книгу?

— Нет. Ушаков?

— Образование в школах стало ни к черту. Из нее куски надо заучивать наизусть. — Говорил он, как брюзгливый старый профессор, хотя даже с первого взгляда мне стало понятно, что ему от силы лет двадцать. — «На бойне, где мы поцеловались впервые, воздух еще смердел кровью агнцев». Первая строка. Есть мнение, что это величайший русский роман. А ты про него ни разу не слышал.

Он притворно вздохнул. Минуту спустя я услышал, как что-то странно царапается. Словно крыса точит когти о тюфяк.

— Это что? — спросил я.

— Хм?..

— Не слышите?

— Это я пишу в дневник.

С открытыми глазами в такой тьме я видел не больше, чем с закрытыми, а этот сидит и пишет в дневник. Ну да, карандаш по бумаге царапает. Через несколько минут дневник захлопнулся, и мой сокамерник, судя по шороху, сунул блокнот в карман.

— Я умею писать в темноте, — сказал он и легонько рыгнул. — Есть у меня такой талант.