– Что она им сказала?

Джейкоб сделал вид, что хочет вернуться к своей газете, но все-таки ответил ей:

– Она совсем ничего не помнит. Это было слишком сильным потрясением для нее, бедной. Последние несколько минут, с момента, когда она свернула на подъездную дорожку, – пробел. О них не осталось никаких воспоминаний.

Девушка ничего не сказала, пока размышляла над последствиями потери памяти Силии.

– Ее доктор собирается привести психиатра – посмотреть, не сумеет ли тот восстановить у нее в памяти эти выпавшие минуты, – пояснил Джейкоб.

– Они считают, что ему удастся это сделать?

– Он использует гипноз, чтобы вызывать возрастной регресс у своих пациентов и заставить их вспомнить травмирующие эпизоды детских лет.

Он постарается вернуть Силию к времени нападения. – Старик вглядывался поверх оправы своих очков в заметку на спортивной полосе.

– Когда? – спросила девушка.

– Простите? – Он вскинул вопрошающий взгляд, как будто настолько быстро погрузился в статью, что потерял нить беседы. Было ясно, что он не хочет размышлять на эту тему и ломает комедию, которая, как он надеется, отобьет у нее охоту расспрашивать его.

– Когда психиатр займется Силией?

– Возможно, сегодня.

– Возможно?

– Или завтра, – буркнул он.

– И капитан Ранд собирается просто ждать?

– А что ему еще делать? – хмыкнул Джейкоб, наконец положив газету, убедившись, что его уловка бесполезна.

– Вы говорили ему, что случилось прошлой ночью?

– Ничего не случилось, – отрезал он. Элайн была настолько удивлена его заявлением, что лишилась дара речи.

– Мы все скоро узнаем, – уверенно заявил Джейкоб. – Когда психиатр добьется того, чтобы Силия описала нападавшего, они мигом его обложат.

– Прошлой ночью вы не считали, что это чужак, – напомнила она.

– Прошлой ночью мне приснился плохой сон.

– Это было кое-что другое.

– Нет, – упорствовал он. – Ночной кошмар. Она поняла, что старик снова сопротивляется тому, чтобы принять правду. Он колебался между рациональностью и почти абсурдной степенью бегства от действительности, с прятаньем головы в песок. В данный момент он разыгрывал свою страусиную роль.

Элайн решила, что бесполезно говорить ему о вывернутой лампочке ночника. И вероятно, он наотрез откажется принять ее историю о человеке, который пытался взломать ее дверь лезвием ножа. Он не хочет верить, а значит, не поверит. Ей придется подождать Ли Матерли и все ему рассказать. Он разберется, как поступить. Скорее всего, он сразу же позвонит капитану Ранду.

– Ну что ж, – вздохнула Элайн, – пожалуй, я схожу посмотрю, найдется ли у Бесс что-нибудь на завтрак в столь поздний час.

– Идите, – разрешил старик. – Со мной все будет хорошо.

– Я проведаю вас после ленча.

Но когда она открыла дверь, Джейкоб подался вперед в своем кресле, наугад складывая газету на коленях.

– Пожалуйста, заприте дверь. Она повернулась к нему, спрашивая себя, улетучится ли его напускная бодрость.

– Зачем?

– Мне так будет спокойнее.

– Почему?

Старик смотрел на нее с болью, как будто имел дело с ребенком, которого любит, а ребенок твердо вознамерился ему насолить. Лицо его было напряжено, таило в себе лавину чувств. Глаза его переполняла печаль, вынашиваемая долгое-долгое время, печаль, ставшая столь же глубокой, как его душа. Он явно был не в силах предложить ей другую причину. А если бы ему пришлось рассказать правду, объяснить природу страхов, которые ему хотелось отрицать, он бы не выдержал и расплакался – и у него вполне мог случиться еще один приступ его тяжелой болезни.

Она считала себя его другом, что означало – она не допустит слез. А как его медсестра, она не могла допустить нового приступа болезни.

– Хорошо, – кивнула она.

Элайн закрыла дверь и заперла ее на замок, проверила ручку, потом поспешила вниз по лестнице и вдоль узкого коридора на первом этаже в направлении кухни.

Когда она открыла дверь кухни, Бесс завывала, как будто ее ударили, отрывистым, пронзительным воем от боли.

В первый раз за много лет Бесс лишилась дара речи и была не в состоянии выполнять свои обязанности. Обычно седовласая веселая женщина была живой и разговорчивой, суетящейся со своими делами, словно заводная машина, которая не может остановиться, пока ее ходовая пружина не распрямится. Однако теперь ее румяное лицо было пепельно-серым, болезненным и обреченным и ее обильная энергия почти иссякла, так что она поникла и согнулась.

– Мне просто не верится, – причитала она, и казалось, что в основном кухарка разговаривает со стеной перед собой.