Шрифт:
— Н-нет…
— А вот потому и зовут, что кроме сказочных птиц соколов никаких друзей у него нет, — сказал Ионыч, хохотнул и приказал: — Оторви свиненку голову, Феденька. Он не сокол, он тебе ничем не поможет и болезнь твою не победит.
Сокольничий, однако, растерялся:
— Не поможет? — Федина хватка ослабла. Марик, воспользовавшись секундой Фединого замешательства, отрастил щупальца и с диким криком вонзил их в тело сокольничего сразу в четырех местах: Федя жалобно всхлипнул и уронил руки.
— Ах ты, сволочь… — завопил Ионыч, поднимая ружье.
Марик выдернул щупальца и нанес последний, решающий удар.
Полетела-покатилась голова сокольничего Феди по дощатому полу; расплескалась-забилась в щели между досками мерзость, что в нем за взрослые годы накопилась; тонкой паутинкой взлетели над телом детские мечтания о хорошем; одни соколы и остались — чудесные птицы, что как радуга из хрусталя, до отказа набитая цветными огнями и блестками.
— Соколы-соколики, за мной вы прилетели?
— За тобой, Федя, за тобой.
— В святой град Китеж уносите?
— Туда, Федя, туда.
— Но как же это… разве заслужил я?
— А кто заслужил, Федя, кто?
— Спасибо, соколики, спасибо, милые!
— Не благодари, Федя, не благодари: по-другому не умеем, природа у нас такая.
— Вот же зараза! — кричал Ионыч, топая сапожищами; сапоги, однако, свободно проходили сквозь тела полупрозрачных радужных птиц, круживших по комнате. — Улетайте отсюда, чертово племя!
Птицы собрались в стаю и полетели: кто в окно, кто прямо сквозь стену. Пораженному увиденным Марику на миг показалось, будто наблюдает он в небесах золотые маковки сокровенного Китеж-града; а может, то была галлюцинация, вызванная каким-нибудь наркотиком, растворенным в воздухе, — от Ионыча после его обмана с вездеходом можно чего угодно ожидать.
— Лишил ты меня, свиненок, верного друга и соратника, — тяжело дыша, сказал Ионыч. Поднял ружье. — Убить тебя мало, мертвая тварь. Но большего я, к сожаленью, не могу.
Раздался выстрел. Мимо: прицелиться забыл. Марик, оттолкнувшись щупальцами, метнулся в окно. Перекувыркнулся в стылой луже среди колючих льдинок, встал, побежал вдоль стены и свернул за угол, спасаясь от злой пули.
— Стой, свиненок! Не боись, не трону!
— Врете!
— А если и вру: кто ты такой, чтоб взрослого человека не слушать?
— Куда вы дели Катеньку? — закричал Марик.
— Зачем она тебе?
— Верните ее мне!
— Давай условимся: ты мне моего Феденьку возвращаешь, а я тебе — Катюху.
— Как же я вам его верну? Он окончательно помер.
— А ты отправляйся за ним в Китеж-град!
— Вот уж дудки! — сказал Марик. Увидел у сарая лопату, схватил: какое никакое, а оружие. Вкупе с щупальцем, кстати, радиус поражения вырастает вдвое.
Марик собрался: бой предстоял опасный.
Глава вторая
В Лермонтовке ощущались панические настроения. Улицы были забиты отчаянно сигналящими машинами и людьми с котомками да продуктовыми тележками. Рыбнев не сразу сообразил, в чем дело. Встретил юркого разносчика бесплатных газет, забрал у него «Новостной листок». Реклама крупных фирм и предприятий в этой дешевой газетенке отошла на второй план, а на первую страницу выдвинулась мещанская рубрика «Куплю-продам»: покупали и продавали в основном дорогущие билеты на автобусы и геликоптеры из Лермонтовки.
«Пушкинская некромасса после двух лет затишья пришла в движение и двигается на город», — прочел Рыбнев название статьи.
К Рыбневу подбежал молодой парень с залитым кровью лицом, и у Рыбнева приключилось дежавю: видел уже такое. Видел! Парень попросил сигарету, Рыбнев развел руками: кончились, мол.
— Вот и хорошо, — сказал парень. — Давно хотел завязать с курением.
— У вас кровь на лице, — заметил Рыбнев.
— Это ничего, — ответил парень. — А мы с вами раньше не встречались?
Рыбнев пожал плечами:
— Может, в Пушкино?
— Никогда не был в Пушкино, — сказал парень.
— Жаль.
— Чуете, чем пахнет?
— Лето скоро? — вопросом на вопрос ответил Рыбнев.
— Дерьмом пахнет, — сказал парень. — Вы на лошадиную лепешку наступили.
Он убежал, а Рыбнев, шепотом ругаясь, стал обтирать грязную подошву об бордюр. Мимо проходил высокий седой мужчина в плаще и широкополой шляпе, с ведром за спиной. Он вел под уздцы старую подслеповатую лошадь. Седой остановился подле Рыбнева, принялся внимательно его разглядывать.