Бахвальство парней — не более чем маскировка их неуверенности в себе и всяческих прочих комплексов. Когда мы раздеваемся, любой из этих бычков сразу перестает рыть землю копытами. Да что там! Он даже дышать перестает. Все они разом обалдевают и немеют. Еще бы. Недаром же мы — профессионалки. Мы в совершенстве овладели навыком стрелять глазами и знаем, когда следует сложить губки бантиком и ни в коем случае не улыбаться — потому что так сексуальнее. Это возбуждает мужчин, но в то же время и пугает. Да, это непросто — как и любая наука. Что там, внутри наших тел — рядом с клетками, органами и жидкостями тела? Поскольку мы родились с подобным безупречным экстерьером и стали фотомоделями, парни мечтают узнать нас… как бы это сказать… поглубже… Они желают осмотреть все в деталях и забраться в самые сокровенные пещерки (а это — как нетрудно догадаться, — рот, влагалище и анус). В этих пещерах вы не сыщете эха, зато там найдется много всего Другого. Бамперы наших джипов украшены одинаковыми наклейками. Они гласят: «Я (нарисованное сердечко) МОЮ ВАГИНУ. Между прочим — чистейшая правда: мы их обожаем. Мы бреем их самыми маленькими бритвочками, так что наши нижние губки всегда голенькие и гладкие, как вишенки (это, кстати, одно из прозвищ).

Поскольку мы рекламируем бюстгальтеры и трусики, все думают, что мы искушены в любви, как порнозвезды. Глубочайшее заблуждение. Мы — сексуальные профаны. Если парень просит делать это побыстрее или порезче — у нас получается слишком быстро или слишком резко. Или наоборот: слишком медленно и слишком вяло. А если он просит пососать, полизать или погладить, то мы сосем и лижем совершенно не так, как надо. Или неправильно держим. Или царапаем ногтями уретру… Если речь идет о более, чем одной уретре, следует писать: urethral [35] . Еще бывает, парень говорит нам: «Это просто отпад, девчонки». (Ну да, да: иногда мы трахаемся вдвоем с одним парнем. Ох, черт, мы попадем в ад!). Так вот, в этих случаях мы обычно заезжаем ему каблуками по голове… А что? Они сами просят нас не снимать туфли. Им кажется, что так мы больше похожи на свои фотографии… В общем, парень держится за лицо и говорит что-то типа: «Уй-й-й». Думаете, такое бывает только в плохих комедиях? Отнюдь. Мы просим него прощения. Мы говорим: «Ох, как неловко вышло…» Но поздно. Дело сделано. У парня болит голова. Он больше не хочет секса. Он хочет домой.

Наш любимый фильм — «Шоах» [36] . Один джентльмен с истинно еврейским даром убеждения однажды сводил нас в кино. Это фильм длительностью восемь часов, билеты стоят по двадцать долларов каждый, а на просмотр требуется два дня. Мы испытали ужасное чувство, созерцая машину для попкорна. Это мерзко. Ядрышки крутятся и корчатся в своей прозрачной тюрьме, а потом взрываются… Мы купили большую коробку попкорна, но из уважения к жертвам фашизма и к нашему спутнику, чье имя останется тайной, не съели ни единого зернышка. Ну, то есть мы перехватили немного хлопьев, пока стояли в фойе, но едва вошли в зал, наш спутник зарыдал и плакал до конца фильма. Раньше попкорн был нашей любимой едой. Теперь же при созерцании лесистых пейзажей нас тянет блевать. А когда видим красоту, то пытаемся понять, какая мерзость за ней сокрыта.

Едва закончилась война, священники сняли портреты Гитлера и повесили на их место изображения всемогущего Его. Но стены были перекрашены, рамки оказались менее вычурными, и никто не сумел забыть предыдущее лицо. Женщины тоже могут быть нацистками, но только мужчины отрубают головы, насилуют и ставят зверские эксперименты над людьми. Оружие женщины — экономика и любовь. Мы деморализуем противника, бойкотируем бизнес и распространяем литературу. Мы сражаемся своим интеллектом… бранно, все-таки, что с пенисом можно делать очень ограниченное количество вещей. Его надо или сосать, или стискивать — вот и все. Нам бы хотелось чего-нибудь не такого резкого, чуть менее похожего на порань. Еще желательно — чтобы без лишних складок и изломов. Не исключено, что мы лесбиянки. А может, Нет. Наша любимая сексуальная позиция — валетом друг на друге, пока мальчики втыкают нам сзади, по-собачьи. Тогда видны яйца наших парней, похожие на волосатые чайные пакетики. И в те моменты, когда его червячок выбирается из пещерки, можно поцеловать его прежде, чем он снова ускользнет внутрь.

Дровосек с глазами зелеными, как весенние листья, с красиво изогнутыми алыми губами, с двухдневной щетиной на нежно-розовых щеках подошел к стойке бара. В ушах его покачивались серьги-замочки. Дровосек снял с плеча свой огромный острый топор, легко вогнал лезвие в пол и сказал: — Мне как обычно.

У него был красивый нежный голос — такой же мягкий, как и черты его лица.

Я был бы рад сохранить невозмутимое выражение, но не преуспел. Глаза мои распахнулись в изумлении, уши горели словно в огне, а желудок свернулся в тугой комок. Каждый мой нерв был напряжен До предела. Я поспешно опустил ресницы и нарисовал в блокноте заказов малюсенький вопросительный знак. А потом еще много-много значков вопроса подряд. У меня внутри все бурлило. Если бы только Дровосек видел судорожные подергивания моего карандаша, он бы решил, что я пишу на каком-то особом нечеловеческом языке.

— Вообще-то, наверное, стоило бы расшифровать это мое «как обычно», чтобы не вышло накладки. — сказал он. — Мне, пожалуйста, бифштекс и яйца. Бифштекс должен быть хорошо прожарен. Яйца вкрутую, шесть штук, чуточку-чуточку недоваренные… Я бы сказал, что они должны быть средне проварены, но из этого «средне» часто получаются яйца всмятку, а я их терпеть не могу…

У него были черные волосы и магнетический взгляд, зовущий за собой в неведомые голубые дали…

— Извините за беспокойство, но мне бы хотелось еще вот что: оладьи, помидоры, бекон, сосиски, яблочный соус. И четыре тоста, намазанные маслом так, как будто в них врезался грузовик с маслобойни… если вы понимаете, о чем я…

Я понимал. В этот момент я как раз рисовал фургончик доставки, потерявший управление на горном мосту и свалившийся на крышу пекарни…

— Намазанные маслом сверх всякой меры, — сказал я. Мне очень хотелось ему угодить.

Он кивнул, и его серьги-замочки звякнули в унисон.

— Точно. Так, чтобы масло с них прямо капало. Мне нужно сохранять форму. Знали бы вы, как быстро худеешь, когда валишь деревья. — И он ткнул себя пальцем в ребра.

Мы пожали друг другу руки, и я немедленно ощутил себя маленьким мальчиком… Большой, умный папа, забери меня домой!

— Меня зовут Зеус Лили. А вас?

Я молча указал на табличку, приколотую к рубашке. Молча — потому что язык мой прилип к гортани. Его взгляд скользнул по моей груди.

— Что ж, вы первый мой Скитер.

Я ретировался на кухню и впился глазами в свой блокнот. Я написал в нем «хорошо». Потом приписал: «сверх всякой меры». Затем я нарисовал шарж на Зеуса. После всех этих манипуляций я зашвырнул в духовку бифштекс, разбил шесть яиц — пара за парой — и уставился на картошку, бекон и сосиски, которые не надо было готовить. Я вообразил себе тяжелую секвойю, с шумом и треском валящуюся на землю. Я поразмышлял над заказом мистера Лили и задумался о том, что обозначает для меня эта встреча.