Мы сидели в кухне за накрытым столом, горели свечи, из музыкального центра доносилась музыка Баха.

Я налил еще по бокалу вина.

— Этот бокал я хочу выпить за тебя, чтобы ты нашла в жизни свое счастье.

— Тогда за вас, — сказала она и сделала глоток.

Я смотрел в ее глаза, и мне становилось понятно, как можно тонуть, растворяться в чужих глазах. Когда ты уже не принадлежишь себе, ты объединяешься с другим человеком и уже не знаешь, где ты на самом деле. Ты — это она, она — это ты. Вы едины. И мы долго и молча смотрели в глаза друг друга, и мы были одно.

Марина положила свою руку на мою, я накрыл ее своей рукой; и мы так и сидели, не имея сил, не желая разъединять их.

— Слушай, а давай честно скажем друг другу какие-нибудь свои дурные привычки, о которых никто не знает… — предложил я. — Какие-нибудь мысленные привычки.

— Давай… те. Только я сразу придумать не могу. Вот раньше у меня была дурная привычка моргать часто-часто. А потом я от нее отделалась — долго смотрела в одно место не моргая. А мысленные, мысленные… Я о вас думаю все время. Это считается? Я о вас с детства думаю, я еще маленькая бегала, все время ждала, когда вы во двор выйдете.

— Про меня не считается. Хотя, может быть, мысленные и не у всех есть.

— А у вас есть?

Я сжал ее руку.

— У меня есть… вернее, была — я от нее недавно избавился.

— А какая? — спросила она и ближе придвинула ко мне лицо.

— Ты никому не скажешь?

— Клянусь. — Марина сделала страшные глаза. — Чтоб мне сдохнуть.

— Вешался, — загробным голосом сказал я.

Марина даже рот открыла от удивления.

— Да, по любому поводу вешался. Машину нужно ремонтировать или пообещал написать статью и не написал, с женой поругался или там, например, нужно ехать куда-нибудь, а мне неохота; если с похмелья просыпаюсь, тут уж точно вешаюсь, опять же если погода плохая, а я зонтик потерял — по этому поводу тоже…

В общем, по каждому неприятному поводу.

— Почему?

— Привычка такая. Привычка — вторая натура. Мысленно, конечно, вешался. Это сначала так, в плане шутки, мысль такая приходила. Потом уже просто ощущал веревку на шее. Просыпаюсь с похмелья, и первая мысль о веревке. Вот такая привычка. Но я от нее избавился.

— А как избавились?

— Очень просто: если у меня вдруг ухудшилось настроение, я мысленно забивал себе в грудь осиновый кол. Это более трудоемко, но не менее эффективно.

Я брал в одну руку молоток, в другую — осиновый колышек и вбамбасывал себе в грудь, мысленно, конечно. Забивание кола не прижилось, а повешенье как-то само собой отмерло.

— Здорово, — восхитилась Марина. — Можно я запишу это в тетрадь последних слов?

— Запиши, конечно, но только при чем здесь последние слова?

— Еще не знаю, — пожала плечами Марина.

А мне хотелось говорить дальше. Я видел, что меня слушают, слушают и восхищаются.

— Потанцуем, — предложила Марина. — Я приглашаю.

Она поймала на музыкальном центре ретроволну, должно быть, для моего удовольствия, и мы танцевали сначала быстрые танцы, потом медленные, не разбирая уже, попса там или нет, наслаждаясь близостью друг друга, и я держал в объятиях это нежное очаровательное существо, гладил ее руку, а она смотрела на меня так, как не смотрел никто. Потом мы плясали ритуальные танцы дикого папуасского племени с визгом, хохотом, заклинаниями и проклятиями на языке папуасов Новой Гвинеи. Наверняка они устраивали подобные пляски, готовя плов из европейского миссионера… И я был весел и был молод, и все еще было впереди, и все еще только начиналось.

— Слушай, а больно уши прокалывать? — спросил я, когда мы, изможденные танцами и возбужденные близостью друг друга, усевшись за стол, выпили еще по бокалу вина. — Я ведь всегда хотел серьгу в ухо, уже лет пятнадцать, в правое или в левое… или в какое там?

— Вам — в левое, в правом ухе меньшинства носят.

— Ну тогда в левое.

— Сейчас посмотрим.

Марина сняла одну из своих серег и приложила мне к уху.

— А по-моему, так ничего, — наклонив голову, сказала она.

— Все, решено, прокалываю!..

Телефонный звонок прервал наше веселье. Я снял трубку.

— Дурак, идиот, придурок, балбес… — донесся из трубки голос моего старого знакомого недоброжелателя. Какая из моих книг доставила ему столько неудовольствия, что каждый вечер он не ленился спускаться в телефон-автомат на Каменноостровском и, тратя свои личные деньги, говорить мне гадости? Но это ничуть не испортило мне настроение. Ведь я был молод и счастлив. Давая человеку выговориться, я положил трубку на стол.