– Странно как, – говорю чуть слышно, почти себе под нос. – Он так далеко, а чувство такое, точно прямо в груди у тебя разговаривает!

Внутри меня что-то происходит. Чувствую – внутренности вновь слегка сводит. Понятия не имею, что происходит, от этого становится очень тревожно, и я просто не выдерживаю – протягиваю руку и кладу ладонь на рубашку Окабе, ощущаю сквозь ткань тепло его предплечья. Хочу прикоснуться к его коже. Хочу, чтоб прекратилось это сжатие внутри. Хочу… нет. Не хочу, чтоб оно прекращалось. Мне не нравится шум внутри, порожденный голосами внутренней связи, но в то же время мне чудовищно их не хватает. Что происходит?

– Иногда, если проводимость хорошая, звук даже громче, чем от раций, которые гораздо ближе. Хоккайдо – он очень удачно расположен, так что если все нормально идет, звуковые волны иногда очень далеко разносятся. И тогда если парень с Хоккайдо в эфир выходит, спрашивает, хочет ли кто поговорить, его все – понимаешь, вообще все – вокруг слышат. Вот и получается – все вокруг разом отвечают, типа «Токио на связи!», «Чиба Бозо на связи!» – ну, в таком духе.

Чиба Бозо? Клоун Чиба?.. А, не Бозо – город Босе!

– Поймать можно только очень сильные сигналы. И если тот водитель с Хоккайдо снова в эфир выйдет и скажет: «Токио, прием, говорите!» – ну, тогда куча народу из Токио разом ответит, а уловить опять-таки можно будет только самые сильные сигналы, как и вначале.

У меня внутри словно что-то кружится. Может, это оттого, что едем мы по горной дороге, извилистой, полной крутых поворотов. Окабе убирает с руля одну руку, легонько накрывает ею мою. Я закрываю глаза, но увиденное, надежно впечатавшееся в память, всплывает перед сомкнутыми веками: долгие лучи придорожных фонарей, возникающих и исчезающих через одинаковые промежутки времени; белые фары машин, движущихся нам навстречу; красные задние фонари впереди идущих автомобилей – и все они подрагивают почти что в такт непрестанным поворотам дороги. Потом – за краткий миг, за крошечную долю секунды – ощущение его руки на моей, его слова, состояние, в котором я пребываю, огни, что я успела увидеть, вибрации – все переплетается, соединяется в единое, неразрывное целое.

– Вся штука в том, что самые сильные сигналы всегда верх берут, понимаешь?

Я – в месте, расположенном в сердце пустоты. У меня больше нет никакой формы.

– И сколько случаев было, когда сразу и не определишь…

Слова, картины, ощущения ложатся друг на друга подобно слоям плотной ткани. Все они – части меня. Видеть и слышать, прикасаться и чувствовать прикосновения – как все смешалось, как сходно стало одно с другим! Достаточно близко? Достаточно сильно?

Не разобраться, не различить зрения, слуха и осязания. Все превратилось в бессчетные крупицы информации, вспыхивающие стремительно и ярко, как огоньки.

– По-любому, на нашей стороне сейчас проходимость никакая, вот я и не могу ответить.

Я очнулась и обнаружила, что глаза мои открыты и я все еще рассматриваю проносящиеся мимо огни.

Понимаю: я сказала, что голос, слышный по рации, звучит словно у меня в груди, и имела в виду вполне абстрактное значение этого словосочетания, пытаясь передать ощущения от приближенности к звуку, а он решил, что я подразумеваю под этим громкость передачи. Я говорила об играх сознания, а он понял так, что я попросту удивляюсь, как ясно слышен голос на огромном расстоянии. А может, эти два понятия и впрямь одно и то же? Ведь уверенность – это и есть приближенность к тому, в чем уверен, ощущение, что разрыв между тобой и предметом твоей уверенности минимален и все продолжает сокращаться, и в итоге голосу уверенности предстоит зазвучать у тебя в груди. Я моргаю. Вспышки, фейерверком раскинувшиеся перед глазами, не имеют ничего общего со светом встречных фар, который я впитываю зрачками. Крошечные, мерцающие, мигающие искры, виденные мною раньше, исчезли.

Когда мы добрались до подножия горы Акаги, снег идти перестал. Даже на земле и то не осталось.

Дорога впереди выравнивается. Нас оглушает громкий, вибрирующий статическим электричеством голос.

Окабе берет микрофон, отвечает:

– Добрый вечер, Путь в Нариту.

– Этот мужик – тоже дальнобойщик, – объясняет он мне, убрав большой палец с кнопки микрофона. Человека слышно, только пока он продолжает жать на кнопку.

– Почему ты зовешь его Путь в Нариту? – спрашиваю. Окабе отвечает – это называется «позывные», специальные прозвища, которые используются во время переговоров по рации.

– Но ведь ты сказал – он тоже дальнобойщик, да?

– Ага.

Еду вверх по семнадцатому, Мииаками. Слышишь меня ? Десять-десять!

Голос у говорящего – густой, глубокий бас. Громыхающий рев несущегося вперед грузовика то и дело заглушает его.

– Достойный-Пять. Иду по Семнадцатому, Ка-миширои.

Выражение, появившееся на лице Окабе, пока он говорит, яснее слов объясняет мне: он и человек на том конце линии, кем бы он ни был, – добрые друзья.

– Почему его называют Путь в Нариту?

– Понятия не имею. Наверно, просто потому, что все это незаконно, вот и нельзя использовать настоящие имена.

– Что? Это незаконно?

Эй, эй, всем. Достойный-пять тоже здесь. Голос прорывается сквозь многочисленные помехи и с треском исчезает.

– Законно использовать только рации мощностью не более пяти ватт. По-моему, где-то так. Все, что мощнее пяти ватт, – уже незаконно. Моя малышка тут на пару киловатт потянет.

– А не более пяти ватт – это много?