Вот против чего надо бить тревогу, не вынимая судейского свистка изо рта, коллега Шеве!»

И эта публикация тоже ведь уже давняя – еще два десятилетия отшагало человечество, но каждая ее строка читается сегодня и с большей тревогой и с более острым, чем двадцать лет назад, ощущением нависшей над человечеством опасности.

Матч, сыгранный в Киеве в июне 1942 года, являет собой классический образец слияния – на вершине трагического – героя и толпы. Такое слияние – постоянное искомое футбола. Незачем строить грандиозные амфитеатры современности, если им суждено пустовать или заполняться толпой случайной, принужденной, безразличной к тому, что происходит на футбольном поле. Трибуны заполняют люди небезразличные – до пристрастности взволнованные и эмоциональные. Каким унынием веет от оголенных, сиротских трибун; как должно быть тяжело играть и футболистам; лучше бы уж их и вовсе не было, вздымающихся вверх громад со всех четырех сторон зеленого поля.

Но все развивается, изменился вместе с жизнью и футбольный болельщик, завсегдатай стадионов. Московский зритель, которого я знаю с первых послевоенных лет, всегда отличался завидной объективностью. Привязанность к своему клубу – а она всегда незримо делила стадион – не ослепляла зрителей, не лишала их трезвости и справедливого взгляда на происходящее, не оборачивалась неистовством, не будила слепых и необузданных страстей. Привязанность к футболу своей страны не мешала справедливо оценивать мастерство зарубежных команд, награждать их футболистов громом аплодисментов, а не угрюмым или досадливым молчанием.

Даже и большие города с одной командой – командой – фаворитом города и республики – могли похвалиться благородством и справедливостью зрителей. Таков был и зритель моего довоенного города, зритель Киева тридцатых годов, привязанный душой к динамовцам, влюбленный в того же Николая Трусевича, Шеготского, Кузьменко, Шиловского, Клименко, Идзковского и других и нисколько не изменявший им, когда отдавал свое сердце футболистам со звучными, непривычными именами, явившимися из страны басков.

Болельщик любил, но не был фанатом. При всей привязанности к футболу, к своей команде он и представить себе не мог, что футболом можно ограничить жизненные интересы, цели и мечты.

Не по-бразильски сдержанный Теле Сантана, знающий футбол как немногие, в прошлом – один из лучших нападающих своей страны, дорожащий интересом народа к футболу, с тревогой наблюдал за тем, как менялся болельщик нового времени. «Я заметил, что игра стала для многих чем-то вроде религии, – сказал он, – но для меня она всегда останется искусством». В этих простых словах, в сопоставлении религии и искусства, заключен огромный смысл. Отношение к игре как к искусству непременно предполагает и высшую объективность и справедливость, и благородную сдержанность, и осмысленную, всепроникающую человечность; религия, слепая вера, допускает тот разгул темных страстей, ту фанатическую исступленность, которые не раз уже бывали причиной трагедий на стадионах.

Одна из таких трагедий случилась двадцать лет назад (май 1964 года) в перуанской столице Лиме, когда на последних минутах матча уругвайский судья не засчитал гол, забитый в ворота аргентинцев хозяевами поля. Это был спасительный гол, даривший перуанцам ничью, но судья Эдуардо Пасос не показал на центр, и в считанные минуты футбольным полем овладели разъяренные болельщики. В поднявшейся затем панике и давке погибло 358 человек и около 500 человек было искалечено. Святотатственной, противной человеческому разуму представляется не только сама эта драма, кровавый пароксизм футбольной «веры», но и то, что за ним последовало.

К ночи несметная толпа окружила президентский дворец в Лиме. Что собрало здесь тысячи и тысячи людей? Безысходность горя, требовавшая своеобразного плача по жертвам? Покаянные, гнавшие людей из дому чувства? Решимость потребовать от властей расследования, наказания виновных – полицейских, открывших огонь по толпе, или тех, кто оставил ворота стадиона на запоре и тогда, когда надо было их распахнуть перед" заметавшимися людьми?

Ничуть не бывало. Болельщики взывали к президенту, требуя только одного: чтобы был засчитан гол в ворота аргентинцев!

Издающийся в Гамбурге журнал «Штерн» в дни мирового футбольного чемпионата 1982 года вспомнил в этой связи другой эпизод футбольной истории – случай, который также мог окончиться большой кровью. Речь идет о матче 1923 года на только что построенном знаменитом стадионе «Уэмбли», на котором спустя 23 года, ко всеобщей нашей радости, отличились московские динамовцы. Вот как рассказал об этом футбольный обозреватель «Штерна»: «28 апреля 1923 года должен был состояться финал кубка Англии, в котором встречались «Болтон Уондерерс» и «Вест Хэм Юнайтед». На предыдущем матче годом раньше присутствовали 53 тысячи зрителей. Но в 1923 году был построен стадион «Уэмбли», рассчитанный уже на 127 тысяч мест. Устроители матча гордились новым спортивным сооружением. Никому и в голову не приходило, что всем желающим может не хватить места. И по меньшей мере полмиллиона человек устремились на стадион.

Когда 250 тысяч болельщиков заполнили трибуны до отказа, служители заперли ворота. Но толпа пошла на штурм, сломала створки ворот. Люди перелезали через ограду. В конце концов, зеленое поле было сплошь заполнено зрителями. И тут произошло чудо, превратившееся затем в легенду. Констебль Спори медленно, сквозь массу людей, направился на своем Билли к середине поля. На том месте, где был установлен мяч, он пустил лошадь кругами. Констебль спокойно уговаривал людей разойтись, освободить поле, убеждал их в том, что игра все-таки должна состояться. Круги, описываемые Билли, становились все больше. Люди на трибунах молча наблюдали за происходящим. И через 40 минут матч начался. С тех пор эту игру называют «Финалом Белой Лошади».