Нет, нет, ни за что!

В обед, когда он, усталый, сам шарил в кухне по кастрюлям, она прятала лицо в подушки и начинала всхлипывать.

Он приходил.

— Тонь, ну, чего ты, а? Глупенькая, не надо, слышишь.

Он всей пятернёй размазывал её слёзы и осторожно целовал её расплывшиеся, потерявшие чёткую линию губы.

Когда родилась Ольга, жизнь стала как-то ровнее и мягче. И всё же иногда Антонину Ивановну охватывала глухая ноющая неудовлетворённость. Что-то нужно было понять, продумать, решить, а что именно, она не знала.

Вот и сейчас, с Ольгой… Ведь без конца скандалы. Девчонке всего восемнадцать, а она не даёт матери сказать слово, не доверяет ей.

«Ничего, пусть хлебнёт. Всё равно вернётся домой», подумала Антонина Ивановна.

Осень стояла сухая. Ольга часами бродила по дорожкам. После разговоров с новым жильцом, Николаем, который, как и Гаглоев, был тоже с мебельной фабрики, она подолгу могла засматриваться на причудливые извилины древесной коры.

Набрав целую охапку догорающих листьев, Ольга неторопливо возвращалась домой, где последнее время заставала почти одну и ту же картину. На кухню выволакивались всё новые и новые вещи, и вихрастый Николай подчас вместе с молчаливым Гаглоевым ремонтировал, полировал, приводил в порядок всю мебель, какая только была в квартира.

Антонина Ивановна ходила в эти дни весёлая и возбуждённая. Она постоянно говорила:

— Человек в жизни должен быть практичным. И то, что он обновляет мебель, нужно считать как должное. Мы же не берём с Николая за квартиру…

На кухню Антонина Ивановна почти не выходила, а бабушка, жиличкин сын Тёма и даже Ольга проводили там целые вечера. Николай работал, рассказывал им о фабрике и, как всегда, шутил:

— Фикус-то возмужал!

Ещё бы! Два корешка пустил, гордо говорила бабушка, и все глядели на стакан, из которого задорно торчал отросток.

— Николай Алексеевич, вот что я хотела у вас спросить. Третьего дня вы говорили, будто в цеху на фабрике мебель из птичьего глаза полировали. Правда это?

Тёма удивлённо посмотрел на бабушку, потом на дядю Колю.

— Может быть. Вероятно, спецзаказ… Мы ведь редко делаем из птичьего глаза.

— Я, по правде сказать, не поверила. Пословица ведь такая была: птичьего молока в доме не хватает… Молока-то, молока, а глаза всё же додумались в производство пустить. Это от какой же птицы?

— Тёма, а ты как думаешь?

Тема насупился и неторопливо ответил:

— Вы опять шутите.

— Я? Нисколько. Что глаз это верно. Только не птичий, а деревянный. У дерева тоже глаза есть.

— Да уж… усомнился Тема.

— Конечно, а как ты думал? Пока на стволе кора, дерево слепое. А как к нам на фабрику попадёт, сразу становится зрячим.

— Как это?

— Очень просто. Кору снимаем. Ствол, вот этак, на тоненькие фанерки делим. Их в порядок приводим, и дерево смотреть начинает. Сначала его взгляд мутный, неяркий, а от полировщиков и зависит, чтобы глаза эти стали лучистыми. Заискрились бы так, что только держись. Ну, само собой разумеется, что у дерева, как и у человека, глаза бывают разные: одни спокойные, серьёзные, с холодком, как, скажем, у дуба, другие пламенные. А бывают глаза ну ни рыба ни мясо. Это всё, значит, третьесортники. Иногда, знаешь, самое простецкое деревцо размалюют под красное. Бывает и так. Редко, но… А вы что-то невесёлая, Оля, — обратился Николай к Ольге.

— Непристроенная, вот и невесёлая. Что ж вы хотите, она ведь у нас второй год не при деле, вмешалась в разговор бабушка.

Ольга зло посмотрела на бабушку и неожиданно заплакала.

Все неловко замолчали. Только бабушка, грустно качая головой, продолжала:

— Весь сыр-бор почему? Потому что сына моего нет. Бывало, стоит кому заплакать, так он сразу: «Ну чего, чего вы? Запомните, говорит, плакать нужно про себя, а вот смеяться вслух». Теперь же у нас всё наоборот. Вот ревут в три ручья, так что на седьмом этаже небось слышно, а смеются тихо только рот кривят.

— У нас друг другу не верят. Никто не верит! всхлипывала Ольга.

— Да что вы плетёте-то! Сами себе не верите! Николай в сердцах бросил наждачную шкурку и закурил.

Тёма молча наблюдал за всеми.

— Поймите вы, Оля! Нельзя так, как вы, существовать. Работать нужно. Интересно ведь. Хоть, к примеру, нашу фабрику взять. Того же Гаглоева. Вы знаете, что это за человек?

Николай говорил, а девушка уже видела и фабрику и людей. Там было всё: работа, любовь, а значит жизнь, к чему теперь так тянулась Ольга.

Неразговорчивый Гаглоев вставал перед ней совсем иным человеком. Ольга, слушая о том, как Гаглоев влюбился, представляла себе, как он из-за робости долго не мог объясниться и только задумчиво останавливался около полировочной, даже и не глядя на девушку. Но та заметила, что на крышках стола, которые собирал Гаглоев, орнамент с каждым днём становился красочнее, и всё, что не мог сказать девушке Гаглоев, досказывало за него подобранное им дерево.

— Это вы только говорите так. А скажи я, что хочу пойти к вам на фабрику, так вы усмехнётесь, махнёте рукой: «Куда вам!» А я хочу, слышите, хочу работать! Думаете, не смогу? Так если хотите знать, я и сама могу отполировать шкаф.