– Я забыл на столе свою книгу.

Он как-то неловко под обращенными к нему взглядами прошел по комнате и удалился, еще более сгорбленный и бледный, чем обычно.

Его появление не способствовало улучшению ситуации. Как можно связывать свою судьбу с человеком, само тело которого, казалось, притягивало к себе несчастье? Тели, тоже потрясенный, не знал, какой довод использовать, чтобы возобновить разговор.

Тогда Эрбийон решился. Появление Мори, для других просто подтвердившее их беспокойство, в молодом человеке оживило чувство уважения и жалости, которые он испытывал к Клоду. Его воображение слишком живо, чтобы он мог это вытерпеть, обрисовало ему тоску его друга, вновь жестоко исключенного из духовного братства, к которому он отчаянно стремился.

Разумеется, не с таким пилотом он мечтал участвовать в незабываемых боях. Однако его утреннее приключение напомнило ему о необходимости быть скромным, и, кроме того, не было ли это отличной возможностью проявить перед Тели храбрость, попросив для себя то, от чего отказались товарищи? Не в состоянии определить, что им движет в первую очередь – честолюбие или сострадание, – он заявил:

– Я войду в экипаж с Мори, господин капитан.

С этого момента Тели стал обращаться к Эрбийону на «ты».

Клод бросился навстречу вошедшему в его комнату Жану.

– Эта враждебность, это чувство неловкости все еще продолжаются?! – воскликнул он.

Эрбийон, засмеявшись, сказал:

– Чувство неловкости придет позже. А сейчас речь идет о том, чтобы прикончить ваше виски. Я становлюсь вашим бессменным пассажиром.

– Как? – пробормотал Клод, опешив.

– Очень просто, – ответил Эрбийон. – Мы с вами теперь – экипаж.

Слишком проницательные глаза всматривались в глаза молодого человека, и исполненным горечи голосом Мори спросил:

– Что, остальные предпочли отдать вас на мое попечение?

Затем, мягко и значительно, словно давая клятву, сказал:

– Они были правы.

Весна входила в свои права. При дрожащем воздухе и танцующем освещении Реймский собор с высоты казался более живым. Клод и стажер много летали.

Они вместе пережили предрассветные вылеты, когда дикий рев самолетов пробуждал новый день; возвращения в сумерках, когда, выключив двигатель, они медленно, вместе с последними лучами солнца опускались на землю; мирные дозорные вылеты, простые прогулки; сражения, когда одна и та же тревога, одна и та же надежда заставляла пульсировать кровь в висках. Они разделяли физические ощущения от резких ударов и радость от математической точности высшего пилотажа. Они научились синхронно чувствовать, не видя глазами, а лишь основываясь на интуиции, приближение противника. Не взирая на свирепые завывания вращающегося винта или ветра, заглушающих человеческий голос, они научились понимать друг друга с помощью знаков, и нередко Мори, повернувшись к товарищу, читал в его глазах ответ на собственные мысли.

Тогда они узнали, что же их товарищи подразумевают под словом «экипаж». Они были не просто двумя людьми, выполняющими одни и те же задачи, подверженные одним и тем же опасностям и получающие одни и те же награды. Они составляли единую духовную сущность, единую плоть с двумя сердцами, два инстинкта, налаженных на одну частоту. Их спаянность не ограничивалась кабиной самолета. Она продолжала действовать и на земле, – это были как будто тоненькие антеннки. По непобедимой привычке они наблюдали друг за другом и лучше друг друга узнавали. Они разве что не полюбили друг друга; они друг друга дополняли.

Их привычки и вкусы ничуть не изменились. Для этого они были вылеплены из слишком разного материала. Однако с этих пор между ними возникло невидимое и нерушимое, таинственное единогласие, которое там, в небе, в жарком воздухе, пьянящем и полном опасностей, заставляло их губы улыбаться или кривиться в тревожной гримасе.

Когда Жан отбывал в увольнение, Мори попросил его передать жене письмо…

Первый проведенный Эрбийоном в Париже день прошел не совсем обычно.

Посреди радостного общения с родными и привычных уху шумов перед ним вдруг всплывали лица товарищей по эскадрильи. Тели отдавал приказы, Марбо курил свою трубку, узкий затылок Мори склонялся над книгой. Неяркое солнце наводило его на мысль о тумане, который, должно быть, стелется там по земле и мешает наблюдению. Автомобильный запах напоминал ему запах самолетов.

Тем не менее говорил он много, с лихорадочным возбуждением, желая не обмануть окружающее его восхищенное любопытство. Однако удовольствие от этих разговоров портил какой-то неуловимый диссонанс.

От него ожидали рассказов, выстроенных в стройный литературный сюжет, подобно тому, как и его собственное воображение рисовало ему события перед отъездом на фронт. В глубине души его раздражала уступка, на которую ему пришлось пойти, чтобы оправдать надежду своих собеседников, желавших послушать о чудесах, и которая, помимо его воли, искажала истинную картину жизни в эскадрильи. Интересно, поверили бы они ему, если бы он честно описал ее, не опуская периодов безделья, и рассказал бы о том, что, полеты чаще всего протекали мирно? Грубая газетная патетика слишком усиленно вскармливала их воображение, и вряд ли оно могло удовольствоваться вот такой изумительной простотой.