Он нагнулся, и его глаза оказались на одном уровне с моими.

— Ты слишком ослаб, чтобы много говорить, но мне необходимо узнать: где твой брат? Где Джой?

И тут все вернулось, будто огромная волна накрыла меня; боль и гнусная злость, заставившая ударить Джоя; гнев и осуждение в его глазах — все вспомнилось мне. Я вспомнил хлюпавшую слякоть в ботинках, вспомнил, как упал, не имея сил подняться… В ужасе я закрыл глаза.

— Скажи мне, Джош, — услышал я снова голос Лонни, — что произошло? А потом можешь спать.

— Лонни, ему трудно говорить. — Голос девочки был полон сочувствия. — Не заставляй его.

— Мне необходимо знать. — Он подошел к печи, зачерпнул из кастрюли супу, передал миску девочке, а сам приподнял мне голову. — Я подержу, а ты его покорми.

Комок подкатил к горлу, я попытался оттолкнуть ложку. Но Лонни и не думал сдаваться.

— Поешь, Джош, тебе станет легче. Кому говорят, поешь!

Пришлось подчиниться. Я съел немного супа, даже не почувствовав его восхитительного вкуса. Лонни оказался прав — бульон словно влил в меня силы. Собравшись с мыслями, я рассказал ему главное, чтобы он понял, что случилось. Лонни иногда перебивал меня вопросами. Он хотел знать, был ли Джой тоже болен, когда мы расстались. В чем он был одет? Я вспомнил про боты, и Лонни немного успокоился. В конце я так устал, что последнюю фразу произнес уже шепотом:

— Если Джой погиб, то и я не хочу жить.

Лонни долго молчал.

— Понятно, — сказал он наконец. Потом добавил совсем другим, звонким и веселым голосом — Да не погиб он! Уверен, у него все в порядке. Джой так нравится людям. Мы отыщем его, даже если придется прочесать всю Небраску.

Он опустил занавеску, и в комнате стало сумрачно.

— А теперь спи, Джош. Тебе надо набраться сил. Не беспокойся, я позабочусь обо всем.

Я поверил ему. Вера в Лонни и усталость притупили на время мое отчаяние. Я заснул, забытье длилось несколько часов.

Когда я открыл глаза, комната была тускло освещена стоявшей на столе керосиновой лампой. Девочка куда-то ушла, а Лонни сидел у печи, подперев голову руками. Я негромко позвал его, он встрепенулся и пересел к кровати.

— Мне лучше, Лонни.

— Вот и хорошо. Ты скоро поправишься. У тебя железный организм.

— Я… долго здесь не пробуду. Не хочу быть обузой.

— Пробудешь столько, сколько потребуется.

— А вы нашли другую работу?

— Да, мне повезло. Конечно, я не разбогател, но моя семья не голодает. В наши дни и это немало.

— Это девочка ваша родственница? — Я вспомнил его рассказ об упрямой девчонке, не желающей называть его «дядя Лонни».

— Да, Дженни — моя племянница. Она с нами с четырех лет; ее родители погибли в автомобильной аварии. Она живет с бабушкой — моей мамой — в соседнем доме. Я за ними приглядываю. У меня больше никого нет.

— Славная девочка. — Мне все еще было стыдно, что сначала я назвал ее про себя невзрачной.

— Это верно, хорошая девчушка. — Он поправил на мне одеяло, разгладил наволочку. — Днем она будет навещать тебя, пока я на работе, да и бабушка тоже. Покормят, дадут лекарство.

Мы помолчали, потом я спросил о том, что не давало мне покоя:

— Лонни, как вы думаете, мы найдем Джоя?

— Обязательно найдем. Он где-нибудь поблизости. Прошло всего три дня, как мы тебя привезли. Его ищут в Омахе, Линкольне и во всех маленьких городках в округе. Этот постреленок от нас не уйдет.

— Я гнусно обошелся с ним. Сам не знаю, что на меня нашло. Джой не догадывался про жар. А я ведь бредил.

— В этом, наверное, все дело.

Лонни задумчиво глядел на меня и кивал головой, будто соглашаясь со своими мыслями. Потом неторопливо завел будильник и собрался в спальню.

— Теперь главное, чтобы ты поскорее поправился. Ни о чем не беспокойся, Джош. Найду я твоего братишку.

Остаток ночи я не сомкнул глаз — все думал о Джое, строил догадки, надеялся. Наступит ли день, когда я снова его увижу? Когда я проснулся, Лонни уже ушел на работу. Вскоре пришла его мать, тихая, робкая старушка с добрыми глазами. Умыла меня, покормила завтраком, дала лекарство. Она почти ничего не слышала и от этого казалась нелюдимой. Покончив с делами, она ушла. Я оставался один до тех пор, пока не появилась Дженни с маленьким радиоприемником. Ее было не узнать: та же просторная рубаха и голубые мальчишеские брючки, но волосы не заплетены, как вчера, в косички, а распущены и перехвачены красной ленточкой. Такие красивые, светло-каштановые кудри. Она поздоровалась, и ее щеки заалели румянцем, скрывшим веснушки. Да она просто хорошенькая! Сам-то я, наверно, похож на бродягу. Я оробел и долго не мог справиться со смущением. Она поставила радио на столик у моей кровати.

— Нам в школе задали послушать первую речь президёнта Рузвельта. Может, и тебе будет интересно?

Я и думать забыл о президентских выборах. Долгие месяцы прошли в неустанных поисках еды и ночлега. Разве то, что происходит в столице, может отразиться на моих делах? Но в тот день, 4 марта 1933 года, я готов был слушать что угодно, лишь бы отвлечься хоть на миг от страшных мыслей о Джое. Когда Дженни нашла нужную станцию, диктор уже начал репортаж из Вашингтона. Несмотря на колючий ветер, вокруг Капитолия собралась стотысячная толпа: усталые, сумрачные лица, и что удивительно — в огромной толпе царила необычная тишина. Диктор рассказывал, что по Пенсильвания-авеню движется процессия. Уходящий с поста президент Гувер ехал в одной машине с вновь избранным президентом Рузвельтом. «Лицо у Гувера — суровое и неулыбчивое, — говорил диктор. — Он не отвечает на приветствия толпы».