– Молодой ты еще разбираться, – строго сказал Пухов. – Делай, что говорят. Вот когда тебя жареный петух в зад клюнет, тогда сразу поймешь, кто страшный, а кто не страшный.

Я взял карабин, отвел затвор и заглянул в магазин: желтый остроносый патрон готов был в любую секунду заскочить в ствол.

– Только не балуйся и без нужды не пали, – предупредил начальник.

Спрятав оружие под спальный мешок, я снова сел за разговорник, но зубрить английскую речь с прежним спокойствием уже не мог. Толстый капиталист превратился в Худякова и пополз на четвереньках к складу взрывчатых материалов. На его лице была та самая улыбка, с какой он смотрел на меня после взрыва заряда в скважине от блуждающих токов. Собаки его тоже улыбались и ползли вместе с ним.

– Какая глупость, – вслух сказал я.

– Чего? – отозвался Гриша, заходя в палатку.

– Да я так… – отмахнулся я.

Гриша скинул пятнистый от сажи, прожженный во многих местах халат, устало содрал с головы колпак и, выдвинув свой ящик, сел.

– Видал? – спросил он. – Худяков, этот баптист-отшельник, в лагерь перебрался? Теперь держись…

– Какая глупость, сэр, – сказал я по-английски, а сам подумал: что если Худяков на самом деле что-то замыслил? Мы его не знаем, своими планами он ни с кем не делится. Потом, эта его улыбочка, будто он специально подстроил случайный взрыв…

– Вот когда он напакостит нам – узнаешь, – сказал Гриша. – В один прекрасный день ахнет твой склад…

– Не ахнет. Мне Пухов карабин принес.

– И вместо Лондона и Вашингтона, поедешь ты, Витька, в места поближе, – продолжал повар. – Я гарантирую, что английский там нужен как крокодилу зонтик.

– Что вы меня стращаете? – я спрятал разговорник во вьючный ящик и закрыл на замок. – У вас развивается мания преследования. Вы – шизофреник, сэр.

– Ну гляди, – бросил Гриша и стал укладываться. Разделся, кинул пропахшую дымом и горелой кашей робу в угол, залез в спальник и через минуту засопел. Я снял сапоги и лег поверх спальника. Карабин вдавился в бок. Я чувствовал ствол, шишку затворной рукоятки, приклад, и ощущение опасности начало передаваться мне. Я понимал, что это действуют на меня ночь, близость оружия, какая-то недоговоренность и подозрения. Днем такие страхи как рукой снимало. Но сейчас была ночь, громыхнул где-то на востоке далекий гром, низовой ветер шуршал сухостойными травами. Чем-то знакомая ночь, пережитая…

…На западную окраину Львова нас привезли вечером, сразу же после сигнала, поступившего из пионерского лагеря. (Мальчишки нашли в болоте мину, развели костерчик и положили взрываться. Мина обгорела, но почему-то не взорвалась.) Милиция уже оцепила длинное узкое болотце вдоль автомагистрали, но быстро темнело, и работать становилось невозможно. Вокруг давным-давно все было обжит». Проезжающие мимо шофера черпали воду для радиаторов из этого болота, с другой стороны к нему вплотную примыкали садовые участки. За участками виднелся высокий зеленый забор пионерского лагеря. Там уже дали отбой, отгорланили и отгорнили мальчишки-«саперы», а мы, приготовив миноискатели я щупы, сидели и ждали рассвета. Тихо шуршал мелкий, обдерганный ребятней камыш, изредка вспыхивали фары автомобилей на магистрали, светился огнями недалекий город: это была какая-то жуткая смесь покойной мирной жизни и грядущей опасности. Я бродил по кромке болота, слушал звуки, и мне казалось, что я отважился зайти в избу старика Макарушкина и заглянуть вчерный провал дедовой нетопленой печи. За вьюшкой с лохмотьями густой сажи начиналось неизвестное для меня, непознанное, а от этого страшное. И страшен был умирающий, иссохший Макарушкин, потому что я не видел смерти, не представлял ее, страшили его изба, самодельная мебель, хомут, неизвестно зачем висящий на косяке. Загадочность порождала любопытство и страх. Болото, откуда мальчишки выудили маленькую противопехотную мину, было таким обыкновенным, по-пригородному загаженным, непримечательным, что в другой раз я бы прошел мимо и сроду бы не подумал, что в нем – опасность, беда… А может быть, и нет здесь ничего? После войны, когда разминировали город и автомагистраль, саперы наверняка проверили болото. Сколько раз уж бывало: найдут снаряд без следов дульной нарезки и уже кричат – склад! немцы оставили! Даже очевидцы отыщутся… Станешь копать – пусто. Я прослужил год, а ни разу настоящего взрывоопасного предмета не обезвредил.

С рассветом мы начали поиск. Зашли с двух сторон. Рядом со мной, в трех метрах, двигался наш лейтенант, навстречу, от города, медленно шагали двое других саперов. Я слушал ровный фон в наушниках и все больше успокаивался. Но вдруг лейтенант остановился, поправил наушники и стал водить рамкой миноискателя возле грязной лужицы.

– Есть! – сказал он и вынул из-за пояса первый красный флажок. – Тут лежит, голубушка!

Глаза его радостно и испуганно поблескивали, а скомканные дужкой наушников волосы стояли торчком и делали его похожим на мальчишку.

Я двинулся дальше, сапоги вязли в торфяной грязи, хлюпало, булькало, и когда короткий писк в ушах заколотился и кольнул перепонки, я увяз. В сапоги потекло, между лопаток тоже, хотя предутренний ветерок был прохладным и дул в спину. Лейтенант увидел мое замешательство и хрипловато спросил:

– Что, Витька?

Он никогда не звал меня по имени. Меня вообще всегда окликали по фамилии: Мельников!

– Кажется, есть… – проронил я.

Лейтенант снял наушники, вытер лоб и, оглядевшись, удовлетворенно сказал:

– Все ясно, Мельников. В шахматном порядке.

Однако когда мы закончили поиск и мокрые насквозь вылезли из болота на магистральную насыпь, девять красных флажков были разбросаны в самом что ни на есть беспорядке. Шахматными клетками тут и не пахло. Видно, минировали при отступлении и разбрасывали мины как попало.

Затем началось обезвреживание. Лейтенант стоял надо мной, уперев руки в бока, и приговаривал: «Не спеши, Витька, осторожнее, осторожнее…». Я содрал дерн из корневищ тростника и руками начал сгребать густую, мягкую на ощупь грязь. Милиционеры перекрыли движение и расхаживали по пустому шоссе, посматривая в нашу сторону. А там, где скопился хвост остановленных машин, мелькала пестрая одежда любопытных. Их тоже притягивала опасность… Я осторожно проткнул щупом грязь. Он коснулся чего-то твердого, но не металла. «Тихо, тихо, – шептал лейтенант, – не торопись, это тебе не полигон…» Под слоем перегноя оказался маленький, трухлявый ящичек противопехотной мины нажимного действия.

– Наша, – сказал лейтенант. – Отечественная.

И вздохнул облегченно, будто «своя» мина была безопаснее иностранной. Я стер грязь с ладоней и сел. В голове проносились обрывки лекций и строчки из инструкций по правилам обезвреживания таких мин. Предупреждалось, что они быстро гниют в земле и металлические детали нажимного механизма оказываются свободными от корпуса. Моя в болоте за тридцать лет сгнила совсем. Деревянные стенки ее, пропитанные водой, чуть держались. По правилам ее следовало не трогать, а расстрелять из снайперской винтовки. Но здесь не позволяли условия. Я тронул пальцем крышку мины и отдернул руку.