Фейс размышляла о том, что он сказал о Тэчере. Как она надеялась, что, вернувшись с морской службы, Тэчер образумится, и как ей пришлось разочароваться! Она знала, что вначале ему будет трудно: не так-то просто приспособиться к мирной гражданской жизни. Приезжая в отпуск, он прежде всего напивался и все дни бывал сильно навеселе. Но каждый раз перед отъездом он так искренне и сокрушенно каялся перед нею! Когда Тэчер приезжал домой, она, по его настоянию, почти не снимала вечернего платья, — казалось, семейная жизнь была для него лишь продолжением шумных кутежей на берегу, И хотя его наезды приносили ей мало радости, она готова была многое простить человеку, который провел всю бесконечно долгую войну в море, на корабле, словно в железной клетке.

Но тайком протаскивать спиртное на корабль, выбрать себе в собутыльники Грейсона! Сердце ее дрогнуло от испуга. Близко ли подружился Тэчер с этим Грейсоном? Виделся ли он с ним потом?

Тэчер никогда не называл его имени — ни разу. Слава богу, на вечеринке у миссис Биверли Грейсон не догадался, что она — жена Тэчера, Или, может, догадался, но скрыл это?

А теперь, теперь — расскажет ли Грейсон Тэчеру об этой ужасной розовой повестке?

Фейс почувствовала, что по спине у нее стекают капли пота и какая-то тяжесть давит между лопаток и в груди. Она встала и сделала шаг, словно собираясь бежать отсюда. Украдкой она взглянула на машинистку.

Та подняла на нее глаза.

— Вы что?

— Ничего, — сказала Фейс. — Просто хочу расправить платье. — Она снова села, сердце ее отчаянно колотилось, губы набухли и слиплись. — Воды, — беспомощно пробормотала она.

— В том стенном шкафу есть бак, — кивком указала девица. — Пойдите напейтесь.

Фейс, захлебываясь, пила из бумажного стаканчика, наполняя его снова и снова. «Господи», — вздохнула она, утолив жажду, и вернулась на скамью.

Она поняла, что силы ее иссякают и нервы напряжены до предела. Если ее заставят ждать еще, с ней непременно сделается истерика. Стрелки часов показывали пять.

Постепенно ею овладело прежнее оцепенение.

Она готова была уже задремать, как вдруг бронзовая ручка повернулась и большие двойные двери открылись. Высокий костлявый человек с копной седоватых волос остановился на пороге. Встрепенувшись от страха, Фейс узнала его по описанию Дейна Чэндлера: это был П. Дж. Гаррисон, главный следователь комиссии. Когда-то он был радикалом, потом изменил своим убеждениям и прославился тем, что жестоко преследовал своих бывших соратников.

— Фейс Роблес Вэнс? — спросил Гаррисон. Держался он сурово и холодно.

— Да, — выдохнула Фейс.

— Войдите, — негромко произнес он. — Ваша очередь.

Фейс машинально поправила бретельку лифчика под платьем и переступила порог вслед за Гаррисоном.

Перед ней был зал заседаний, внушительный и грандиозный. Он напомнил ей голливудовскую декорацию из фильма «Большой вальс». По обе стороны зала шли ряды ионических колонн, с потолка свисала гигантская хрустальная люстра. Казалось, вот-вот загремят фанфары и появится император Франц-Иосиф при всех орденах и регалиях.

Вокруг середины зала были в обдуманном порядке расставлены киноаппараты и целая батарея прожекторов; чуть подальше находился большой стол для прессы, уставленный микрофонами. Как видно, тут принимались все меры для публичной огласки — в тех случаях, когда комиссия считала это желательным. Но сейчас отсутствие прессы и публики было зловещим знаком. Фейс поняла, что разбор ее дела будет вестись только ради видимости, а члены комиссии и вовсе перестанут стесняться. Они будут поступать, как им угодно, говорить, что угодно — и попробуй-ка им возражать!

У двери стоял часовой в военной форме; когда Фейс проходила мимо, ее обдал запах мятной жевательной резинки. В дальнем конце зала на возвышении за массивным полукруглым столом, как архангелы в судный день, восседали пять конгрессменов. Внизу, у помоста, сидели за столиком две стенографистки. Бесчисленные ряды откидных стульев были пусты. Фейс, следуя за Гаррисоном, шла по центральному проходу между стульями.

— Станьте здесь, — Гаррисон указал место как раз у середины полукруглого стола.

Фейс застыла на месте, вцепившись пальцами в сумочку из красной соломки. Гаррисон сел за свой стол неподалеку от стенографисток. Из пяти конгрессменов Фейс знала только троих — но даже, если бы на столе против каждого не было таблички с именем, она узнала бы всех по описанию Чэндлера.

В центре сидел председатель, Говард Скиннер, сухонький старичок, казавшийся особенно тщедушным за этим внушительным столом. Лицо у него было морщинистое, под глазами мешочки, а надо лбом торчали клочья седых волос. Он любовно поглаживал председательский молоточек.