Так она сидела, словно в полузабытьи, а в это время тихая музыка, звучавшая по радио в соседней кабине, смолкла и началась передача последних известий. Сначала Фейс слышала только монотонно бубнивший, похожий на уханье насоса голос диктора, затем неожиданно услышала свое имя. Она резко выпрямилась и застыла.

Кто-то выключил радио; из соседней кабинки доносились приглушенные голоса. Фейс напрягла слух — теперь все чувства ее были обострены до предела.

За стенкой переговаривались шепотом две женщины, очевидно, парикмахерши.

— Ну ясно, это она, — сказала первая. — Не знаю, как ее по имени, но безусловно это она.

— Какая наглость — пришла как ни в чем не бывало! — возмущалась вторая.

— А по виду, право же, не скажешь, что она коммунистка, — продолжала первая, — но кто их теперь разберет. У меня была клиентка из русского посольства, а я долго не догадывалась, что она — красная! Волосы у нее были такие тонкие — ну, никак не уложишь.

— Вот уж ни за что не стала бы обслуживать коммунистку!

— А эта наверняка еще и шпионка. Только у меня она ничего не выпытает. Должно быть, ей страшно хотелось бы узнать, что мне сказала на прошлой неделе жена английского посла, — но дудки, из меня этого никто клещами не вытащит, а тем более она!

— Следовало бы выслать ее из Америки. Пусть себе едет в Россию, если там ей так нравится, — может, она оттуда и явилась, кто ее знает.

Голоса затихли.

Через несколько секунд в кабину вошла парикмахерша, деловито-оживленная, в хрустящем белом халате.

— Ну как, мадам? — осведомилась она. — Кажется, почти готово? Вас ничто не беспокоит?

— Беспокоит, — сказала Фейс. — Будьте добры, расчешите волосы и отпустите меня.

Сердце ее колотилось, от улыбки уже не осталось и следа.

Она бесцельно зашагала по улице и прошла мимо соблазнительной витрины Жана Мату, даже не заметив ее. Зато ей попался на глаза газетный киоск. Вот они, отпечатанные жирной черной краской, назойливые заголовки, бесконечные вариации на одну и ту же тему. Ее вдруг неудержимо потянуло к этим газетам; взять бы сейчас и скупить их все и с болезненным удовольствием читать и перечитывать эти страшные сообщения. Она чуть было не поддалась порыву, но тут ее внимание привлекла обложка журнала «Нью Рипаблик»: передовая статья громила Комиссию по расследованию антиамериканской деятельности.

Фейс открыла сумочку, достала две монетки по десять и пять центов и хотела было купить журнал, но вдруг оробела. Ведь это — Вашингтон. Здесь далее ребенок поостережется покупать на улице левую литературу. Фейс заколебалась.

Толстая старуха громко окликнула ее из киоска:

— «Нью Рипаблик», мисс?

При звуке этого голоса Фейс совсем перепугалась и опустила монетки обратно в сумочку.

— Нет, спасибо. Мне ничего не нужно. Спасибо.

Она выбранила себя за дурацкую трусость, но тем не менее ей пришлось напрячь волю, чтобы не броситься бегом от киоска. «Дура, дура», — шептала она про себя. Надо было купить еще какую-нибудь газету и спрятать под нее журнал. Но тем самым она подтвердила бы, что совершает нечто противозаконное. Нет, с какой стати! Ведь она имеет право покупать все, что ей угодно. А все-таки страх овладевал ею все больше и больше. Фейс вздрогнула. Хоть бы дали свободно вздохнуть! Почему они не оставят ее в покое! Почему?

Ей показалось, что за ней кто-то идет, но она даже не посмела оглянуться. Вместо того она ринулась в первую попавшуюся аптеку и вошла в телефонную будку. Дрожащими пальцами она набрала номер конторы Чэндлера, — а вдруг он случайно окажется там? И она действительно услышала голос Чэндлера.

— Мне нужно вас видеть, — в отчаянии проговорила она. — Я не могу ждать до понедельника! Из-за этой истории со мной творится что-то странное. Я чувствую себя ужасно. Мне все время кажется, будто за мной следят.

Голос Чэндлера в телефонной трубке звучал еще протяжнее, чем в прошлый раз, но не был лишен теплоты.

— Конечно, пожалуйста, — сказал он. — Я был очень огорчен, не дождавшись вашего звонка после заседания. Может, мы сейчас позавтракаем вместе? Хотите? Я встречу вас в «Холле».

— Чудесно, — ответила Фейс. — Просто чудесно!

«Он сказал: „огорчен“, — думала она, повесив трубку. — Неужели он в самом деле был огорчен?»

Почему-то при этой мысли она сразу успокоилась и даже дышать стала ровнее.

Потом она заметила мужчину в соседней будке, который смотрел на нее, но, встретившись с ней взглядом, быстро отвел глаза.

Она стремительно выбежала из аптеки.

Такси мчалось вдоль Конститьюшен-авеню, мимо массивных правительственных зданий с колоннами и порталами наподобие римских или греческих храмов. Фейс, рассеянно глядевшей из окна машины, впервые бросилась в глаза их гнетущая холодность. «А ведь, честно говоря, в этих зданиях нет ничего американского, — подумала она с нервной иронией и усмехнулась, — вот какое дерзкое свободомыслие!» Ей казалось, что такси ползет как черепаха.