С подачи и, получилось, по личному заказу сентиментального «Кузьмича» (тоже доброго, как Брюхасик) Серега зазнамо соврал, сбрехнул и отклонился от истины персонально и исключительно для него, раз уж тому, Мудъюгину, так того захотелось и приспичило.

«Тебе, сокол-голубок, – всплыл теперь в памяти Мудъюгина легко узнаваемый глуховато-надтреснутый тенорок, – не пофартило при прежнем-от нашем строе, вот ты и не залюбил его понасердке!»

– Тебе пофартило! – по-футбольному с ходу парировал инвективу Мудъюгин в нестесненном субординацией воображении. – Зацементировало башку-то... бульдозером не размять!

И в тот же миг догадался, что так нельзя (материно выражение), что не годится эдак-то, нехорошо, а лучше наоборот, как слышал он от сведущих и посвященных, помолиться за этого... и в мыслях он чуть было не обронил с горя одно популярнейшее нунче словцо[Первая половина словосочетания, возникшего от существовавшего у древних евреев обряда: в день грехоотпущения первосвященник возлагал обе руки на голову живого козла в знак возложения на него всех грехов еврейского народа, после чего козел отпускался в пустыню. (Толк. словарь русского языка Д. Н. Ушакова, т. 1, М., 1935, с. 1393.)].

Однако все же не обронил, удержал длинный и злой язык свой, а несколько погодя в растерянном недоумении рассмеялся...

Молиться Мудъюгин не умел.