Она кашляет, потом отвечает ровным голосом:

– Матрацы продают на четвертом этаже, но вы можете купить его здесь.

– В таком случае, - говорит он, - будьте любезны доставить мне вместе с

кроватью жесткий матрац.

– Но, сударь, нужно, чтобы вы его выбрали...

– Незачем.

– Угодно вам "Посьюрипедик"?

– Прекрасно, - отвечает он.

– Что же до обивки...

– Я буду вам бесконечно признателен, если вы выберете ее сами, - с

улыбкой отвечает он.

Я смотрю на него: высокий мужчина в старых брюках цвета хаки и теннисных

туфлях; нос у него шелушится, а

кожа на лице, шее и руках очень загорела.

– Очень хорошо, - отвечает продавщица и улыбается ему в ответ.

– Мне нужно еще четыре больших подушки.

– Перьевые или дакроновые? И какого размера?

– Мне нужны подушки, - повторяет он.

На обратном пути мы оба молчим. Спустя несколько дней в почтовом ящике

своей квартиры я нахожу пакет из

Блумингдейла, в котором лежит записная книжка, обтянутая шелком.

* * *

Мы ходим по хозяйственным делам: супермаркет, бакалея, прачечная...

Прекрасный субботний день через неделю

после нашей поездки в Блумингдейл (кровать, как и было обещано, привезли в

четверг), в начале июня. Я думаю о том, что в

жизни не была так влюблена. Два раза подряд я громко говорю вслух:

– Ну можно ли быть такой счастливой?

И каждый раз он улыбается мне в полном восхищении и перехватывает все

пакеты в одну руку, чтобы другой

обнять меня за плечи.

Мы оба уже обвешаны покупками, но тут вдруг он мне говорит:

– Мне нужно купить себе еще кое-что.

Он останавливает такси, и мы едем в Бруклин и оказываемся в маленькой

темной лавочке, где продают охотничьи

товары. В ней два продавца - один пожилой, достойного вида, другой - почти

подросток, - но ни одного покупателя. Он

примеряет водонепроницаемые куртки, вроде тех, которые носят на парусниках.

Я кладу свертки на стул, смотрю по сторонам, начинаю скучать, сажусь на

край старого бюро орехового дерева,

рассеянно перелистывая старый номер Нью-Йоркера, который необъяснимым образом

кажется мне совершенно новым.

– Я думаю, этот, - говорит он.

Я бросаю взгляд в сторону прилавка: он смотрит на меня, держа в руке

стек.

– Я хотел бы его опробовать.

Все внезапно меняется: я чувствую себя заблудившейся, потерянной в мире,

мне враждебном, в чужой стране. Он

подходит ко мне, приподнимает юбку, обнажая мою левую ногу (ту, которой я

прислонилась к бюро) и бьет стеком по

внутренней поверхности бедра. Меня охватывает жгучая боль, растворенная в

накатившей волне наслаждения; я застываю

на месте, онемев: каждая частица моего тела наполняется сладострастием. Служащие

в глубине лавки побледнели. Он

осторожно одергивает мне юбку, оборачивается к пожилому продавцу, в своем

костюме похожему на счетовода. Тот стал

весь красный.

– Этот я и возьму.

ЧТО ОН ДЕЛАЛ

– Он меня кормил. Покупал продукты, готовил, мыл всю посуду.

– Утром он меня одевал, а вечером раздевал и относил мое белье вместе со

своим в прачечную. Однажды вечером,

снимая с меня туфли, он заметил, что их нужно починить, и на следующее же утро

отнес их сапожнику.

– Он без устали читал мне газеты, журналы, детективы и рассказы Кэтрин

Менсфилд, он даже читал вслух дела,

когда я приносила их домой, чтобы поработать.

– Каждые три дня он мыл мне голову. Он сушил мне волосы моим ручным

феном; только первые два раза он делал

это неловко. Однажды он купил мне очень дорогой гребень (от лондонского Кента) и

ударил меня им. Царапины от этого

гребня не заживали очень долго. Но каждый вечер он меня им причесывал. И никогда

– ни до, ни после того - мои волосы

не расчесывались так часто и тщательно, и с такой любовью. Они блестели, как