искала, куда бы его спрятать в комнате...

Грустное одиночество, угрюмая неприкосновенность... "Но теперь кончено, - думала

я, - кончено: он знает меня целиком,

мне нечего прятать. Я могу сидеть на полу у дивана и смотреть, как он читает".

* * *

Я звоню ему на работу и слышу, как голос секретарши отвечает, называя

компанию, и говорит мне: "Минуту,

прошу вас". Успокоительная рутина. Очень успокоительно также слышать, как его

секретарша через секунду говорит:

"Может быть, он завтракать ушел? Мне он ничего не говорил. Хотите что-нибудь

передать?". Мне необходимо успокоиться.

Я ухожу с работы в половине одиннадцатого; на этот день у меня больше не

назначено никаких деловых свиданий и я хочу

поработать дома. Но вместо этого...

Он звонит мне.

– Это анахронизм, - говорю я тихо, читая ему по телефону хриплым голосом

словарь, перечисляя ему почти все

значения слова "заблуждение". Ведь это ненормально болтаться в квартире у

мужчины всю вторую половину дня в

понедельник с одним и тем же навязчивым желанием. Выпить чашку вязкого кофе и

курить, курить часами, а время

проходит: странное времяпрепровождение. Мне страшно.

– Анахронизм...
– повторяет он вслед за мной.
– Анахронизм...

Он на секунду замолкает, а потом говорит ясным голосом:

– Может быть. Ну и что? Нам хорошо.

– Скажи мне, что я должна делать.

– Может быть, стоило бы вернуться на работу? Работу нужно делать на

работе. Поезжай туда в три часа. Если ты к

тому моменту ничего не будешь делать, ты мне позвонишь.

Он распределил мое время, четко разделив его на части. Я поступлю так,

как он мне сказал. Я всегда буду поступать

так, как он говорит. Всегда: слово слишком высокое, которого лучше бы было

остеречься. Но что если, в конце концов, я

нашла нечто абсолютное? Всегда, никогда, навсегда, целиком: я всегда буду любить

его, я люблю его целиком, я никогда не

перестану его любить, я всегда буду делать что он скажет - какую же суровую

религию я себе избрала! Бог гнева, бог

"всегда" и "навеки", неутолимое желание, рай, где пахнет серой. Я стала

человеком, верящим в судьбу, я предала то, что с

таким трудом заставила себя выучить; не прогоняй меня, не покидай меня никогда,

неутолимое желание; пока он любит

меня, я спасена.

Сейчас около трех часов. Нужно заняться изучением огромной папки. Но

прежде я сяду печатать на машинке. Вот

история одной женщины, которая мне рассказала, что в тот год, когда она написала

свою первую книгу, она жила с неким

мужчиной. Каждый вечер в одиннадцать часов он включал телевизор и спрашивал: "Ты

когда кончишь стучать на

машинке?" Мало-помалу она научилась улавливать момент, когда следует прекратить

(между двумя и тремя часами утра),

как раз перед тем, как он взорвется и начнет ломать стулья, бить бутылки и вазы.

Печатать на машинке. Нажимать на

клавиши, передвигать каретку.

Сонная рабыня, усевшаяся на заре у ног своего повелителя и рассказывающая

ему баюкающим голосом, что с ней

случилось за ночь, в то время как небо бледнеет и оба, в изнеможении, совершенно

расслабленные, потихоньку засыпают.

Я печатаю слишком быстро? Пятьдесят пять слов в минуту? Нет, не так

быстро. Могла бы я стать его секретаршей,

бросить свою работу - приятную, но бессмысленную - и быть с ним все время?

Беверли, и благожелательный голос отвечает

по телефону: "...Может быть, он пошел завтракать, если он... Хотите что-нибудь

передать?" О Квинсе он мне сказал:

– Им там лучше платят, чем в Манхеттене, какого черта они покинут Квинс?

Мой мозг запечатлевает что он сказал, но я не отвечаю, потому что холодит

в животе, когда я слышу, как он

небрежно добавляет:

– Нужно лучше платить этим девушкам, иначе...

За меня отвечают живот и бедра: эти безликие девушки из Квинса или из