Хотя просители устали, им не терпелось сообщить Мерфину новости и узнать, что он успеет сделать до окончания строительного сезона, если, конечно, что-нибудь успеет. Все трое остановились, только чтобы передать лошадей конюхам, и отправились его искать. Молодой строитель на чердаке каменщиков в северо-западной башне собора при свете масляных ламп чертил на настиле парапет. Увидев делегатов, он оторвался от работы и широко улыбнулся:

— Мы победили?

— Мы победили, — кивнул Эдмунд.

— Спасибо Грегори Лонгфелло, — добавил Годвин. — Он потребовал больших денег, но заслужил их.

Мерфин обнял олдермена и аббата — стычка с последним была забыта, по крайней мере на какое-то время, — и нежно поцеловал Керис, тихонько сказав:

— Я скучал по тебе. Восемь недель! Мне казалось, ты никогда не вернешься.

Она промолчала. Ей нужно было сообщить ему нечто очень важное, но наедине. Отец не заметил ее сдержанности.

— Ну, Мерфин, можешь прямо приступать к строительству.

— Отлично.

Годвин кивнул:

— Можно уже завтра начать перевозить камни, но, боюсь, до заморозков много не успеть.

— Я думал об этом. — Мерфин посмотрел в окно. Декабрьский день угасал. — Может, и получится.

— Вот это да! — воскликнул Эдмунд. — Ну и что ты придумал?

Фитцджеральд спросил у Годвина:

— Вы можете дать индульгенции тем, кто согласится возить камни с каменоломни?

Индульгенция отпускала грехи. Как и денежные пожертвования, она могла загладить и совершенные грехи, и стать предоплатой за будущие.

— Разумеется, — ответил аббат. — А какой в этом смысл?

Мостник повернулся к Эдмунду:

— Сколько в Кингсбридже телег?

— Дай подумать, — сосредоточился олдермен. — У каждого стоящего торговца… Значит, сотни две.

— А если обойти сегодня город и попросить всех отправиться завтра на каменоломню за камнями?

Эдмунд пристально посмотрел на Мерфина, и губы его медленно растянулись в улыбку:

— Здорово. Вот это мысль!

— Лучше говорить, что остальные уже согласились, — продолжал строитель. — Это будет как праздник. С ними поедут родные, возьмут пиво, обед. Если каждый привезет по телеге, за два дня у нас наберется камней на береговые устои.

Блестящая идея, с восхищением подумала Керис. Это так на него похоже — придумать то, что никому больше не придет в голову. Но получится ли?

— А погода? — спросил Годвин.

— Дождь стал проклятием для крестьян, но он не пускает холод. Думаю, у нас есть еще несколько недель.

Возбужденный Эдмунд, прихрамывая, ходил взад-вперед по чердаку.

— А если ты в ближайшие дни поставишь береговые устои…

— То к концу следующего года мы закончим основные работы.

— И через полтора года откроем мост?

— Нет… хотя погодите. На ярмарочную неделю можно положить временный деревянный настил.

— И у нас будет настоящий мост, и мы пропустим всего одну ярмарку!

— После ярмарки положим каменный настил, чтобы он дал осадку. Тогда на третий год мост можно будет использовать полноценно.

— Черт подери, так и нужно сделать! — воскликнул Эдмунд.

Годвин тихо напомнил:

— Тебе еще предстоит вычерпать воду.

Зодчий кивнул:

— Трудная работа. Изначально я отводил на коффердам две недели. Но это я тоже продумал. Однако давайте сперва перевезем камни.

Когда Годвин и Эдмунд начали спускаться по узкой винтовой лестнице, Суконщица схватила Мерфина за рукав. Он решил — чтобы поцеловать, и обнял ее, но девушка уперлась ему в грудь.

— У меня новости.

— Еще?

— Я беременна. — Она посмотрела ему в глаза.

Сначала мастер удивленно приподнял рыжевато-каштановые брови. Затем моргнул, опустил голову и, печально улыбнувшись, пожал плечами, словно говоря: «Ничего удивительного». Потом лицо его озарила радостная улыбка, и наконец юноша просиял:

— Но это же чудесно!

В этот момент Керис его ненавидела.

— Да что же в этом чудесного!

— Как что?

— Да то, что я не хочу провести свою жизнь в рабстве, даже у собственного ребенка.