Шрифт:
— Сынок! — в ужасе воскликнул отец. — Как ты мог?
— Мерзкий предатель, — прошипел Алан Фернхилл.
Мерфин ответил брату:
— Вы убивали людей! Невинных крестьян, их жен, детей! Вас нужно было остановить!
Отверженный, к своему удивлению, даже не разозлился. Ему только трудно стало дышать. Он сглотнул и спросил еще:
— Но почему ты просил Томаса пощадить меня? Думаешь, виселица лучше стрелы?
— Ральф, не надо, — зарыдала Мод.
— Не знаю, — ответил Мостник. — Может, просто хотел, чтобы ты пожил чуть подольше.
— Но ты предал меня. — Изгой почувствовал, что сейчас не выдержит. Слезы наворачивались на глаза, в голове заломило. — Ты предал меня, — повторил он.
Мерфин сердито встал:
— Честное слово, ты это заслужил!
— Не ссорьтесь, — взмолилась Мод.
Ральф печально покачал головой:
— Не будем. Это время кончилось.
Дверь открылась, и вошел Джон Констебль.
— Шериф ждет, — объявил он.
Мод обняла сына и со слезами прижалась к нему. Через несколько секунд Джеральд мягко отстранил ее. Джон вышел, Фитцджеральд-младший двинулся следом. Он был удивлен, что его не связали, не наложили цепи. Один раз бежать ведь удалось — неужели не боятся? Висельник пересек комнату констебля и вышел на улицу; за ним — родные.
Наверно, недавно был дождь, яркое солнце отражалось от мокрой земли, так что Ральф невольно зажмурился. Когда глаза привыкли к свету, Фитцджеральд разглядел собственную лошадь, оседланного Грифа, и на душе у него потеплело. Он взял поводья и шепнул гунтеру в ухо:
— Ты-то не предавал меня, правда, малыш?
Конь, обрадовавшись хозяину, дохнул. Шериф и его помощники, вооруженные до зубов, ждали верхом. Значит, отправиться в Ширинг предстоит на лошади, но под надежной охраной. Он понял, что на этот раз бежать не удастся. Затем присмотрелся. Шериф — да, но остальные не его помощники. Это люди графа Роланда. А вот и сам граф, с черными волосами, черной бородой, верхом на гнедом боевом коне. Что он здесь делает? Не сходя с коня, граф наклонился и передал Джону Констеблю пергаментный свиток.
— Прочтите это, если можете, — распорядился Роланд, как обычно, одной стороной рта. — Послание короля. Все заключенные графства помилованы и отпущены на свободу при условии поступления ко мне в королевскую армию.
— Ура! — крикнул Джеральд.
Мод разрыдалась. Мерфин заглянул констеблю через плечо и прочел послание. Ральф посмотрел на Алана. Тот спросил:
— Что это значит?
— Это значит, что мы свободны.
— Если я правильно понимаю, вы действительно свободны, — кивнул Джон Констебль и посмотрел на шерифа: — Вы подтверждаете?
— Подтверждаю.
— Тогда всё. Эти люди могут идти с графом. — Констебль свернул свиток.
Ральф посмотрел на брата. Мерфин плакал. От радости или от досады? Но времени на раздумья не было.
— Поехали, — нетерпеливо сказал Роланд. — Все формальности завершены, так что в путь. Король во Франции. Нам предстоит долгая дорога.
Он развернул лошадь и поехал по главной улице. Фитцджеральд-младший пришпорил Грифа и не долго думая рысью двинулся следом.
41
— Вы проиграете. — Грегори Лонгфелло уселся поудобнее в большом кресле в зале дома аббата. — Король все равно пожалует Кингсбриджу право самоуправления.
Годвин смотрел на него не отрываясь. Этот законник помог ему выиграть два дела в королевском суде — против графа и против гильдии. Коли уж такой борец признает поражение, катастрофы не избежать. Но этого нельзя допустить. Если горожане получат права самоуправления, аббатство окажется на обочине. Несколько сотен лет городом правил настоятель. В понимании Годвина Кингсбридж и существовал только для того, чтобы служить аббатству, которое, в свою очередь, служит Богу. И что, теперь монастырь станет просто частью города, где верховодят купцы, служащие богу денег? И в Книге жизни будет записано, что аббатом, позволившим этому случиться, стал Годвин? Он уныло спросил:
— Вы уверены?
— Я всегда уверен.
Монах разозлился. Наглая самоуверенность Грегори хороша, когда он измывается над противниками, но когда оборачивается против тебя, то приводит в бешенство.
— Вы проделали путь до Кингсбриджа, дабы сказать мне, что не в состоянии выполнить мою просьбу?
— И получить гонорар.
Годвину захотелось вышвырнуть Лонгфелло в рыбный садок прямо в лондонском наряде. Был канун Троицы, назавтра открывалась ярмарка. На лужайке к западу от собора сотни торговцев устанавливали лотки; разговоры, крики доносились даже сюда. Бывшие соученики по университету сидели по разные стороны обеденного стола. Филемон, устроившись на скамейке сбоку, попросил законника: