— Последний раз, когда мы виделись, тебя как раз постриг епископ Ричард, — поздоровался негоциант.

— Теперь я смотрительница госпиталя.

— Поздравляю! Не ожидал, что ты так обвыкнешься в монастыре.

— Я тоже, — засмеялась Керис.

— Аббатство, кажется, процветает.

— Почему вы так решили?

— Ну как же, Годвин строит новый дворец.

— Да.

— Значит, у него есть деньги.

— Видимо, есть. А как вы? Как торговля?

— Есть сложности. Англо-французская война сказалась на перевозках, а из-за королевских налогов английская шерсть теперь дороже испанской. Но все же она лучше.

Вечно все жалуются на налоги. Керис перешла к интересующему ее предмету:

— Есть новости о Мерфине?

— Да, есть. — Несмотря на всю свою бойкость, Буонавентура помедлил. — Он женился.

Керис будто ударили. Она не ожидала такого, просто не думала. Как он мог? Он же… Они же… Разумеется. Фитцджеральд имел полное право жениться. Она не единожды отказывала ему, а последний раз бесповоротно — поступив в монастырь. Странно даже, что парень так долго ждал. Чего обижаться.

— Замечательно! Пожалуйста, передайте ему мои поздравления. И кто его жена? — Керис попыталась улыбнуться.

Буонавентура сделал вид, что не заметил болезненной реакции, и небрежно, будто поддерживая пустую беседу, ответил:

— Ее зовут Сильвия. Младшая дочь одного из самых знатных горожан, Алессандро Кристи, торговца восточными пряностями; у него несколько собственных судов.

— И сколько лет?..

Кароли усмехнулся:

— Алессандро? Примерно мой ровесник…

— Не дразните меня! — Керис была благодарна Буонавентуре. Его непринужденная манера облегчала разговор. — Сколько лет Сильвии?

— Двадцать три.

— На шесть лет моложе меня.

— Красивая женщина…

Сестра почувствовала невысказанное «но».

— Но?..

Буонавентура, словно извиняясь, склонил голову.

— Известная острословка. Конечно, всякое могут болтать… Но наверно, младшая дочь Кристи именно поэтому так долго и не выходила замуж. Обычно во Флоренции девушки идут под венец не позже восемнадцати.

— Не сомневаюсь, что так и есть, — кивнула Керис. — В Кингсбридже Мерфину нравились только я и Элизабет Клерк, а мы язвы.

Буонавентура рассмеялся:

— Ну что ты…

— Когда они поженились?

— Два года назад. Вскоре после того, как мы с тобой виделись в последний раз.

Монахиня поняла, что возлюбленный не женился до тех пор, пока она не приняла постриг. Должно быть, узнал от Буонавентуры, что этот последний шаг сделан. Представила себе, как он ждал, надеялся, в чужой стране, больше четырех лет, и ее выдержка дала трещину. Буонавентура добавил:

— У них есть ребенок, маленькая девочка по имени Лолла.

Это уже слишком. Вся боль, которую Керис испытала семь лет назад — боль, которая, как она считала, ушла навсегда, — вернулась в одно мгновение. Молодая женщина поняла, что потеряла возлюбленного в 1339 году. Он много лет хранил ей верность. Но теперь Мерфин потерян окончательно, навсегда. Госпитальную сестру трясло как в лихорадке, она понимала, что долго не выдержит. С дрожью в голосе отговорилась заботами:

— Так приятно повидать вас, узнать новости, но мне нужно работать.

Буонавентура посерьезнел.

— Надеюсь, я не слишком тебя расстроил. Мне казалось, ты должна знать.

— Не жалейте меня, я не вынесу.

Монахиня повернулась, торопливо прошла из госпиталя в аркаду, наклонив голову и пряча лицо, поднялась по лестнице в дормиторий. Днем там никого не могло быть, а ей нужно остаться одной. В пустой спальне она заплакала. В дальнем конце находилась комната матери Сесилии. Без разрешения туда никому заходить не дозволялось, но Керис вошла, хлопнула за собой дверью, рухнула на кровать Сесилии, не обратив внимания, что упал чепец, зарылась лицом в матрац и зарыдала.

Через какое-то время она почувствовала, что кто-то гладит ее по коротко стриженным волосам. Странно, и ведь шагов не было слышно. Безразличная ко всему, смотрительница госпиталя все-таки начала успокаиваться. Рыдания стали не такими судорожными, слезы высохли, буря затихала. Она перевернулась и посмотрела на утешителя. Мэр. Керис прошептала:

— Мерфин женился, у него есть дочь. — И снова заплакала.

Сестра прилегла рядом и принялась ее успокаивать. Целительница спрятала лицо на груди монахини, суконный подрясник впитывал слезы.