— Ты здесь. А я думала, во Флоренции.

— Я очень рад, что вернулся.

Керис посмотрела на лужу на полу. Сопровождавшая ее монахиня спохватилась:

— Не волнуйся, я приберу. Иди поговори.

Мерфин заметил, что вторая сестра симпатичная, хотя почему-то грустная до слез, но был слишком взволнован, чтобы придать этому значение.

— Когда ты приехал?

— Час назад. Хорошо выглядишь.

— А ты… такой мужчина.

Строитель рассмеялся.

— Почему вернулся?

— Длинная история. Но я хотел бы ее тебе рассказать.

— Пойдем на улицу.

Едва коснувшись его руки, она кивнула на выход. Вообще-то монахиням не разрешалось дотрагиваться до мирян и вести приватные беседы с мужчинами, но для нее правила всегда были условны. Мастер обрадовался, что за девять лет она не стала командиршей. Показав на скамейку возле огорода, Мерфин вспомнил:

— Здесь я сидел с Марком и Медж девять лет назад, в тот день, когда ты поступила в монастырь. Медж говорила, что ты не хочешь меня видеть.

Керис кивнула.

— Это был самый несчастный день в моей жизни, но я знала, что, если увижусь с тобой, все будет еще хуже.

— В моей тоже; только я хотел тебя видеть — не важно, к лучшему или к худшему.

Керис посмотрела на него, как всегда, честными зелеными глазами с золотистыми пятнышками.

— Звучит как упрек.

— Может, это и есть упрек. Я был очень зол на тебя. Вне зависимости от твоего решения мне казалось, ты должна была кое-что объяснить.

Не предполагал заводить этот разговор, но теперь ничего не мог с собой поделать. Керис не извинялась.

— Но все очень просто. Мне было невмоготу. Если бы меня заставили с тобой говорить, по-моему, я покончила бы с собой.

Фитцджеральд растерялся. Все эти девять лет он считал, что в тот день она думала только о себе. Теперь же стало ясно, что, предъявляя ей подобные обвинения, о себе думал он. Да, Керис всегда умела переубеждать. Тяжело, но она права. Развернувшись, оба пошли по лужайке. Небо затянули облака, солнце скрылось.

— В Италии страшная эпидемия. Ее называют «la moria grande».

— Слышала. В Южной Франции вроде тоже. Звучит жутко.

— Я болел. Правда, выздоровел, что случается не часто. Моя жена Сильвия умерла.

Керис широко раскрыла глаза.

— Мне жаль. Тебе, вероятно, очень грустно.

— Вся ее семья умерла, мои заказчики тоже. Вроде бы представился подходящий момент вернуться домой. А ты?

— Меня только что назначили келарем, — с явной гордостью поделилась она.

Мерфину это показалось мелковато, особенно после пережитого им ужаса. Однако в жизни женского монастыря такие вещи важны. Мастер поднял глаза на огромный собор:

— Во Флоренции стоит удивительный собор. Весь в орнаменте из разноцветных камней. Но мне больше нравится резное, одноцветное оформление.

Пока он осматривал башню — серый камень на фоне серого неба, — пошел дождь. Вошли в храм. Там было около десятка людей: посетители города любовались архитектурой, кто-то молился, два послушника мыли пол.

— Помню, как обнимал тебя за этой колонной, — улыбнулся Мерфин.

— Я тоже, — отвернулась Керис.

— Ты для меня значишь то же, что и тогда. Вообще-то я именно поэтому и приехал.

Бывшая невеста развернулась и сердито посмотрела на него:

— Но ты женился.

— А ты стала монахиней.

— Но как же ты мог жениться на ней… на Сильвии, если любил меня?

— Мне казалось, я смогу забыть тебя. Но не получилось. Уже потом, когда думал, что умру, понял, что так и не освободился от тебя.

Ее гнев прошел так же быстро, как и вспыхнул, на глазах показались слезы.

— Я знаю. — Она опять отвернулась.

— И ты тоже.

— Во мне ничего не изменилось.

— А ты пыталась?

Врачевательница посмотрела ему в глаза.

— Одна монахиня…

— Та, что была с тобой в госпитале?

— Откуда ты знаешь?

— Она заплакала, увидев меня. Я сразу не понял почему.

— Мэр дорога мне. И любит меня. Но…