— Я не могу уехать из Кингсбриджа. Вообще, не только сейчас. Когда кто-то заболевает, все надеются на меня. А когда разразится чума, за помощью будут обращаться только ко мне. Бежать… просто не знаю, как это объяснить.

— Мне кажется, я понимаю, — кивнул Фитцджеральд. — Это как солдат, бегущий с поля боя от первой же неприятельской стрелы. Ты бы считала себя трусихой.

— И обманщицей. Ведь я столько лет говорила, что живу для других.

— Понятно, но я не мог не сказать. Судя по всему, в обозримом будущем ты не снимешь обет. — Печаль в его голосе едва не надорвала Керис сердце.

— Нет. В госпиталь приходят за помощью. Мне нужно быть там, в монастыре, делать свое дело. Мне нужно быть монахиней.

— Ну что ж, ладно.

— Не унывай.

Мастер криво улыбнулся:

— Почему же мне не унывать?

— Ты сказал, что погибла почти половина населения Флоренции?

— Около того.

— Значит, по крайней мере половина не заразилась.

— Как Лолла. Никто не знает почему. Может, у таких людей какая-то особенная сила. А может, болезнь поражает случайно — так стрелы, выпущенные во вражеский стан, убивают одних и не задевают других.

— Как бы то ни было, шансы избежать ее неплохие.

— Один из двух.

— Как бросать монетку.

— Орел или решка. Жизнь или смерть.

Марк Ткач был одним из самых заметных во всех смыслах горожан, но сотни людей пришли на похороны не только из-за его значимости. Бедные ткачи стянулись со всей округи, некоторые шагали много часов. Как же его любили, думал Мерфин. Добрый великан просто зачаровывал людей. Шел дождь, все вымокли — и богатые, и бедные. Холодные капли дождя мешались с горячими слезами. Медж обнимала младших Денниса и Ноя. Рядом стояли Джон и Дора> оба выше матери. Их можно было принять за родителей женщины с мальчиками. Фитцджеральд мрачно думал, кто из них умрет следующим.

Шестеро сильных мужчин пыхтели, опуская в могилу необычно тяжелый гроб. Ткачиха рыдала, монахи пели. Могильщики принялись бросать в яму намокшую землю, и толпа начала расходиться. К Мерфину подошел брат Томас. Натянув капюшон от дождя, он сообщил:

— У аббатства нет денег перестраивать башню. Годвин поручил Элфрику просто снести старую и постелить крышу на средокрестие.

Мастер с трудом оторвался от апокалиптических мыслей о чуме.

— А как же настоятель заплатит Элфрику?

— Сестры заплатят.

— Я думал, они ненавидят Годвина.

— Ты же знаешь, что ризницей заведует сестра Элизабет. Аббат в свое время сделал одолжение ее родным, вилланам аббатства. Большинство монахинь его ненавидят, это правда, но им нужен собор.

Зодчий еще не оставил мечту поставить высокую башню.

— А если я найду деньги, аббатство построит новую башню?

Томас пожал плечами:

— Трудно сказать.

В тот же день приходская гильдия вновь избрала Элфрика олдерменом. После заседания Фитцджеральд нашел Билла Уоткина.

— Если выправить фундамент башни, ее можно сделать выше, — заявил он.

— Ну можно, — согласился Билл. — А зачем?

— Чтобы ее было видно с перекрестка Мьюдфорд. Многие путешественники — паломники, купцы, другие люди — не сворачивают на Кингсбридж и едут в Ширинг. Город теряет множество посетителей.

— Годвин скажет, что у него нет денег.

— А если собрать, так же как на мост? Городские купцы дадут заем с возвратом из мостовщины.

Билл почесал седые волосы, окружавшие лысину ободком, как у монаха.

— Но башня никак не связана с мостом.

— А это важно?

— Наверно, нет.

— Мостовщина — надежная гарантия того, что заем будет возвращен.

Билл прикинул, выгодна ли эта схема ему самому.

— А у меня будет работа?

— Работы завались. Хватит всем строителям в городе.

— Может, оно и хорошо.

— Ну вот и здорово. Если я сделаю чертеж большой башни, ты меня поддержишь на следующем заседании гильдии?

Билл помедлил.

_ Члены гильдии обычно не одобряют всякие чудачества.

— Не думаю, что башня — чудачество; просто она будет высокой. Если мы положим на средокрестие купольный потолок, я смогу построить ее без опалубки.

— Купол? Это что-то новенькое.

— Я видел в Италии.

— На этом можно сэкономить.

— А завершить изящным шпилем. Недорого и очень красиво.

— Похоже, ты уже все продумал.

— Не до конца. Но эта мысль не оставляет меня с тех пор, как я вернулся из Флоренции.