Этим вечером Керис повела Мерфина в юго-западную часть аббатства, к огороду. В теплом воздухе стоял запах свежих овощей. Монахиня заметила зеленый лук и редис.

— Так твой брат станет графом Ширингом.

— Не станет, если леди Филиппа сможет что-нибудь сделать.

— Но графиня должна подчиниться воле короля, разве не так?

— Вообще-то все женщины должны подчиняться мужчинам, — улыбнулся Мерфин. — Однако некоторые этого не делают.

— Не понимаю, о ком ты.

Вдруг настроение зодчего резко изменилось:

— Во что же превратился мир! Муж убивает жену, а король жалует его графским титулом.

— Мир и не такое видывал. Но ужасно, когда это происходит в твоей семье. Бедная Тилли.

Мостник закрыл глаза ладонью, словно пытаясь отогнать видения.

— Зачем ты меня сюда привела?

— Поговорить о последнем пункте моего плана — новом госпитале.

— А-а. Я-то думал…

— Ты сможешь его здесь построить?

Мерфин осмотрелся:

— Почему бы и нет? Здесь, правда, уклон, но все аббатство стоит на склоне, а мы не собираемся строить второй собор. Один или два этажа?

— Один. Но хорошо бы перегородить помещение на средней величины палаты, на четыре-шесть кроватей, чтобы болезни не так быстро передавались от одного всем. Еще нужна аптека для изготовления лекарств — большое, хорошо освещенное помещение, а рядом — огород для трав. И просторное отхожее место с проточной водой. Вообще нужно много света и пространства. Но самое главное, госпиталь должен стоять по меньшей мере в ста ярдах от остальных построек. Необходимо отделить больных от здоровых.

— Я подготовлю чертежи к завтрашнему утру.

Керис огляделась и, убедившись, что их никто не видит, поцеловала Мерфина.

— Это самое важное дело моей жизни, понимаешь?

— Тебе тридцать два года. Не рановато ли подводить итоги?

— Но госпиталь еще не построен.

— Много времени это не займет. Я начну его ставить одновременно с укладкой фундамента для новой башни. А как только госпиталь будет построен, переведу каменщиков на собор.

Не спеша пошли назад. Аббатиса понимала, что больше всего зодчему хочется возвести башню.

— Какой она будет высоты?

— Четыреста пять футов.

— А в Солсбери?

— Четыреста четыре.

— Значит, это все-таки будет самая высокая башня в Англии.

— До тех пор пока кто-нибудь не построит выше — да.

Значит, он тоже достигнет своей цели, подумала монахиня и, вложив пальцы в его руку, почувствовала себя счастливой. Странно, тысячи жителей Кингсбриджа умерли от чумы, погибла Тилли, а Керис горела надеждой. Такую уверенность давали планы. Ей всегда было легче, когда имелся план. Новые стены, башня, хартия и — самое главное — новый госпиталь. Только где найти время, чтобы все организовать?

Держась за руки, они вошли во дворец аббата. Епископ Анри и сэр Грегори озабоченно беседовали о чем-то с человеком, стоявшим к целительнице спиной и имевшим что-то неприятно знакомое, даже сзади. Настоятельнице стало не по себе. Затем человек повернулся, и аббатиса увидела его сардоническую торжествующую ухмылку. Филемон.

Епископ Анри, как и остальные гости, уехал из Кингсбриджа на следующее утро. Керис, ночевавшая последние дни в женском дормитории, вернулась во дворец аббата после завтрака и, поднявшись к себе в комнату, обнаружила там помощника аббата. Второй раз подряд ее пугали мужчины в спальне. Однако Филемон был один и одет. Он стоял у окна, опустив глаза в книгу. Аббатиса обратила внимание, что испытания последних шести месяцев не прошли для него даром: он похудел.

— Что ты здесь делаешь?

Филемон сделал вид, что удивился вопросу:

— Это дом аббата. Где же мне еще находиться?

— Это не твоя комната!

— Я помощник настоятеля Кингсбриджа. И с этой должности меня никто не снимал. Аббат умер. Кому же еще здесь жить?

— Мне, разумеется.

— Ты даже не монах.

— По распоряжению епископа Анри я исполняю обязанности аббата, и вчера вечером, несмотря на твое возвращение, он их с меня не снял. Я выше тебя по положению, ты должен мне подчиняться.

— Но монахиня должна жить вместе с монахинями, а не с монахами.

— Я жила здесь много месяцев.

— Одна?

И Керис поняла, что ее положение весьма шатко. Филемон явно знал, что она жила здесь с Мерфином почти как жена. Аббатиса и зодчий не предавали гласности свои отношения, но люди догадывались, а Филемон всегда обладал звериным чутьем на человеческие слабости.

Монахиня коротко подумала. Она, конечно, может настоять на том, чтобы Филемон немедленно удалился, а при необходимости и вышвырнуть его: Томас послушает ее, а не помощника настоятеля. А потом? Ушлый монах поднимет шумный скандал. Она начнет защищаться, город разделится на партии. Большинство поддержат ее, уж такая у нее репутация, но некоторые осудят. И эта борьба подорвет авторитет аббатисы и помешает осуществлению замыслов. Лучше признать поражение.